Чистый лист

Осень в Праге пахнет дымом и мокрой листвой, и Матей Вондра узнал этот запах не сразу, а как будто заново.

Он проснулся в мастерской на Златой уличке, на узкой койке у печи, и некоторое время лежал, глядя в потолок. Печь тихо потрескивала. За окном шёл дождь. Где-то внизу разговаривали люди, торговались, смеялись, и звуки улицы были обычными, как всегда. Но в этой обычности чего-то не хватало, и он понял чего: камни молчали.

Не обиженно, не зло, а просто молчали, как молчат вещи, которые никогда не умели говорить. Булыжники за окном были булыжниками. Стена была стеной. Он протянул руку и коснулся кирпичной кладки у кровати. Тёплая, шершавая, мёртвая. Он ждал боли, но боли не было. Было только тихое, спокойное сожаление, как об уехавшем друге.

— Проснулся?

Анежка стояла в дверях с кружкой молока, румяная, окрепшая за осень, в новом синем платке. Она вошла, сунула ему кружку и села на край койки с серой тетрадью на коленях.

— Ну, — сказала она. — Давай по порядку. Как тебя зовут?

— Матей Вондра.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать… — Он запнулся. — Двадцать. С весны.

— Правильно. Как зовут сестру?

— Анежка. Самая упрямая на свете.

— Это не из тетради, — усмехнулась она, — но засчитано. Кто такой Витек?

— Друг. Подмастерье стеклодува. Громада.

— Я не про фамилию. Что он делает каждую пятницу?

Матей задумался. Потом улыбнулся.

— Приносит пироги и жалуется на мастера.

— Верно.

Она перелистнула страницу. Каждое утро после той ночи она проверяла его так, как проверяют ученика, и каждое утро он узнавал, что ещё осталось. С годами списка будет больше, потому что новые воспоминания накапливались, но старые уже не возвращались. Детство осталось пунктиром: качели у реки, чьи-то большие руки, запах хлеба. Лица матери он не вспомнил, как ни пытался. Отца тоже. Но Анежка рассказывала, подробно, терпеливо, с мелочами, которых он, наверное, никогда бы не узнал: что мама пела фальшиво, но с таким упоением, что все прощали, что отец мастерил игрушки из щепок и дарил их соседским детям. Матей слушал и складывал эти рассказы, как складывают мозаику из чужих кусочков. Картина получалась ненастоящей, но тёплой.

Он больше не слышал камней. Не зажигал огня взглядом. Вместо этого научился делать то, что умели обычные люди: растирать киноварь, смешивать реактивы, записывать цифры. Мастерская перешла к нему по завещанию, и в первую же неделю, когда он разбирал вещи Кралика, пришёл посыльный от императора с мешком золота и коротким письмом: «В благодарность за службу. Не за чудеса. За правду». Анежка сказала, что на эти деньги можно вылечить хоть десять сестёр. Матей ответил, что одной хватит.

Лангер доживал свои годы в богадельне при монастыре на Градчанах. Ему принесли книги и бумагу, и говорили, что он целыми днями сидит у окна, глядя на реку, и ни с кем не разговаривает. Книга годов хранилась в императорской казне. Сам Рудольф, как говорили, часто спускался туда ночью, читал её страницы и что-то записывал. О чём он думал, никто не знал.

Матей допил молоко и встал. Он подошёл к полке, где стояли тетради Кралика, толстые, одна на другой, и взял верхнюю. Тетрадь пахла старой кожей и пылью. Он листал её, читал строчки, написанные ровным почерком, и ощущал странное родство с этим человеком, которого знал меньше года.

«Март 1574. Утрачен вкус яблок. Не критично».

Он дошёл до последней страницы, где записи заканчивались словами: «Я помню всё. Это правда». Закрыл тетрадь и уже собирался поставить её на место, как вдруг из переплёта выскользнул сложенный листок.

Он упал на пол с тихим шелестом, как опавший лист. Бумага была старая, жёлтая, свёрнутая вчетверо. Матей поднял её и раскрыл.

Это был договор.

Такой же, как тот, что он подписал на рассвете, в феврале, дрожащей рукой. Тот же убористый почерк, те же латинские обороты вперемешку с чешскими, три абзаца и подписи внизу. Но этот пергамент был старше. Намного старше. И дата стояла такая: «Октябрь 1578».

Матею было двадцать. Родился он весной 1579-го.

Он читал, не дыша. Договор был заключён между «Хранителем» и «Ондржеем Вондрой, ремесленником из Малой Страны». Ондржей Вондра. Его отец. Имя он знал, потому что Анежка повторила его утром вместе с остальными. Но он никогда не слышал, чтобы оно стояло в договоре.

«…обязуется отдать Хранителю годы жизни своего ещё не рождённого сына, именуемого далее Залогом, начиная с года, когда Залог достигнет двадцати пяти лет, и до смерти оного. В обмен Хранитель обязуется оградить семью Должника от нужды и болезней…»

Ограждал ли? Матей мысленно перебрал то, что знал о детстве: бедность, мать, умершая от лихорадки, отец, который ушёл, когда ему было шесть. Не очень похоже на защиту от нужды и болезней. Но, возможно, тогда они были бы ещё беднее и больнее.

Он перевернул лист. Внизу, под подписью Ондржея, стояла печать. Не чёрный орёл Лангера, а другая: серебряный ключ на синем поле, окружённый нитью, похожей на змею.

Он никогда не видел этого знака.

На обороте, мелким, торопливым почерком Кралика, была приписка: «Нашёл в 1590-м, в бумагах покойного торговца. Вондра. Пытался понять, чей это договор. Не успел. Когда мальчик пришёл ко мне, я подумал: совпадение. Теперь не думаю. Он не пришёл. Его привели. Срок по договору не истёк. Берегись ключа».

Матей сел на пол. Перечитал приписку. Потом договор. Потом снова приписку.

«Начиная с года, когда Залог достигнет двадцати пяти лет».

Ему оставалось пять лет.

В окно стучал дождь. Анежка вошла, прервав его мысли, и увидела бумагу в его руках, и лицо её стало серьёзным.

— Что это?

Он молча протянул ей лист. Она читала, шевеля губами, и он видел, как бледнеет её лицо. Когда она дочитала, то сжала бумагу так, что пальцы побелели.

— Матей, — сказала она тихо. — Кто такой Хранитель? Лангер сидит в богадельне.

— Я знаю.

— Значит, есть другой.

— Не просто другой, — сказал он. — Есть тот, кто был до Лангера. И, может быть, будет после.

Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел на мокрые крыши. Внизу, на мостовой, лежали ровные тёмные булыжники, и они молчали. Он ждал, что они ответят, но они не ответили. Он справится без них.

— Начнём с имени отца, — сказал он. — Что мы о нём знаем?

Анежка раскрыла серую тетрадь на чистой странице и взяла перо.