Голоса камней

Анежка выздоровела за одну ночь, и Матей до самой смерти помнил бы эту ночь, если бы смерть оставила ему такую возможность.

Он прижал ладонь к её груди, как велел Кралик, и спросил у камня в изголовье. Это был обычный кирпич из старой кладки, тёплый от печной стены, и он ответил не сразу. Кирпич думал медленно, как думают вещи, которые триста лет стояли на одном месте. Потом он назвал три слова, три настоящих слова, не латинских и не чешских, и Матей повторил их шёпотом, не понимая, откуда знает, как их произносить. Тепло пошло по его руке в её тело. Анежка вздохнула, глубоко, без хрипа, впервые с октября, и повернулась на бок, как маленький ребёнок. К утру на платке не было ни капли крови.

Лекарь, придя проведать больную, долго смотрел на неё, потом на Матея, потом снова на неё, и вышел, не потребовав ни гроша. Позже он рассказывал в трактире, что бывают случаи, которые наука объяснить не может, и что он, при всём своём опыте, не удивлён: в Праге в этот год всё идёт наперекосяк.

Матей не слушал. Ему было двадцать лет, он слышал голоса камней, и мир стал в сто раз громче и красивее, чем был прежде.

Первые недели он жил как пьяный. Он шёл по Староместской площади и слышал, как булыжники вспоминают копыта, колёса и босые детские ноги. Он слушал, как башня Пороховых ворот скучает по стройке, а река, глухая и тяжёлая, бормочет что-то о горах, из которых вытекла. Он научился просить огонь. Не заставлять, а именно просить, так, как просят друга зайти. Стоило ему посмотреть на свечу, и фитиль вспыхивал, а пламя тянулось к нему, как собака.

Он зажёг очаг в мастерской одним взглядом. Кралик, не поднимая головы от книги, лишь заметил:

— Хорошо. Не трать это на дрова.

Но Матей уже не слушал мастера. Он был голоден, и голод этот, он чувствовал, был не телесным. Каждый день в мастерской за занавеской ждало настоящее чудо, а ему давали по крошке.

Витек нашёл его на третьей неделе. Витек Громада, подмастерье стеклодува с соседней улочки, был веснушчатым, шумным, добродушным парнем, с которым Матей дружил с двенадцати лет. Он ворвался в мастерскую с узелком горячих пирогов, увидел Матея, склонившегося над камнем, и расхохотался:

— Говорят, твоя сестра танцевала в воскресенье! Вся Малая Страна обсуждает. Что ты с ней сделал, колдун?

Матей улыбнулся и показал: поднял ладонь, и на ней вспыхнул маленький, ровный огонёк, похожий на золотистую бабочку. Витек перестал смеяться. Он потрогал воздух над огоньком, осторожно, одним пальцем, и отдёрнул руку.

— Это настоящее?

— Настоящее, — сказал Матей. — Не говори никому.

— Я? Да я… — Витек сглотнул. — Матей, как?

И Матей рассказал ему всё, что знал. Про камень, про мастера, про сделку. Про пергамент, который он подписал, не дочитав, он упомянул вскользь и сам удивился, как легко это прозвучало.

Витек слушал, и лицо его постепенно менялось. Радость уходила, уступая место чему-то настороженному.

— Год за год, — повторил он. — Это же не бесплатно. Ты уверен, что понимаешь, на что идёшь?

— Конечно, — сказал Матей и рассмеялся. — Один год, Витек. Один! Мне двадцать. Что такое один год?

— Я не знаю, — сказал Витек. — Наверное, поэтому и спрашиваю.

Они пили вино с пирогами, потом Витек ушёл, и Матей с удивлением понял, что весь разговор прошёл как-то мимо него, и что слово «приятель», которым он называл друга последние минуты, прозвучало слишком гладко, как будто он подставил его на место чего-то, что ускользнуло.

Он остановился посреди комнаты. Витек. Конечно, Витек. Громада. Он знал это имя так же, как собственное.

Но в тот вечер, возвращаясь по Малой Стране, он поймал себя на том, что, зайдя в трактир, где они часто бывали вдвоём, не сразу вспомнил, что вообще значит «часто». Мелочь. Но слово «приятель» осталось в голове, как заноза.

Через неделю он пошёл к Кралику.

Мастер сидел за столом с лупой, разбирая старый алхимический рецепт. Он поднял глаза, и Матей заметил, что взгляд его на секунду стал настороженным, как у человека, ожидающего вопроса, на который не хочет отвечать.

— Я хочу больше, — сказал Матей. — Год — это слишком мало. Я чувствую, что могу гораздо больше. Хочу видеть то, что видишь ты. Хочу слышать камень в твоей комнате.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не готов.

— К чему?

Кралик положил лупу.

— К тому, чтобы понять, что ты платишь не годами, Матей. Годы — это только счёт, как деньги в ведомости. Платишь ты другим. Ты уже начал это замечать.

— Я ничего не замечаю, — солгал Матей. Или не солгал: он и сам не был уверен.

— Тогда подожди ещё. Сначала привыкни к тому, что уже есть.

Но Матей не мог ждать. Магия звенела в его крови, как голос, и ему казалось, что мастер просто боится передать ему настоящее, скупится, как скупятся старики, державшие всё при себе. Он наклонился над столом и сказал, глядя Кралику прямо в глаза:

— Ещё год. Два года. Я готов.

Кралик долго молчал. Потом достал из ящика другой пергамент, и в его движениях была такая усталость, будто он поднимал не лист, а камень.

— Ты просишь, — сказал он. — Запомни: ты просишь.

Матей подписал, не читая.

Вечером он вернулся в комнату под Малой Страной и застал Анежку у окна. Она расчёсывала волосы, румяная, живая, и напевала что-то себе под нос, тихо, без слов. Матей остановился в дверях. Он узнал мотив: это была колыбельная, которую пела им мама, когда они были маленькими, та самая, про серого волка, который не придёт, пока горит свеча.

Он хотел подпеть. Рот открылся, но слова не пришли.

Он знал, что песня была. Знал, как она звучала по вечерам, знал мамин голос, тёплый и немного хриплый. Но сама песня, строчка за строчкой, куплет за куплетом, исчезла. Остался только контур, пустая форма, как вырезанная из бумаги фигурка, из которой вынули картинку.

— Ты чего? — спросила Анежка, обернувшись. — Ты побледнел.

— Ничего, — ответил Матей. — Просто… спой ещё раз.

Она удивилась, но спела. Он слушал каждое слово и повторял про себя, чтобы выучить, чтобы вернуть.

К утру он забыл её снова.