Последние камни

Двадцать седьмой стоял в начале длинной аллеи, где камни выстраивались рядами, как солдаты на параде. Они уходили за горизонт: тысячи серых глыб, от маленьких до человеческого роста, поросших лишайником и вереском. Это уже был Карнак, его окраина. Ветер гулял по аллее и свистел в щелях между менгирами. Дара остановилась и несколько минут просто смотрела.

— Сколько их? — спросил Шон.

— Три тысячи, — ответил Эрван, который шёл с ними от самого дома. — Может, больше. Никто не считал точно.

— А наших три.

— Всего три, — подтвердил он. — Двадцать седьмой, двадцать восьмой, двадцать девятый. А тридцатый ждёт на холме за аллеей. Остальные три тысячи просто смотрят.

Дара подошла к двадцать седьмому. Он выглядел совсем иначе, чем те, что остались позади: не грубая глыба, а почти гладкий, высокий, как дверной косяк, с округлым верхом. На камне, неглубоко, был вырезан знак: круг с точкой внутри. Она положила на него последнюю вещь, которая у неё оставалась из тех, что дарил Шон: серебряный браслет. Камень отозвался голосом, в котором уже не было ни Эйдана, ни множества людей, а звучал только ветер:

— Три дня. Не больше.

Двадцать восьмой нашёлся в рощице за деревней, на поляне, окружённой молодыми дубками. Камень лежал плашмя, как стол. Она отдала ему часы: простые, механические, подарок отца на окончание школы. Камень сказал: «Осталась ночь».

Двадцать девятый стоял в самом сердце Карнака, где ряды сходились в одну сторону, как лучи. Это был самый высокий из всех, больше четырёх метров, чуть наклонённый вперёд. Дара оставила на нём то, чего у неё не оставалось ни в рюкзаке, ни в карманах: пустую страницу блокнота, на которой она всю дорогу вела список. Страница была вырвана ровно, по линии скрепки. Камень сказал: «Здесь ты станешь выбирать».

Больше он не сказал ничего.

Шон нашёл ей место для ночлега в заброшенной каменной хижине на краю аллеи. Эрван ушёл сказать что-то старой женщине, жившей в доме неподалёку, и вернулся с двумя одеялами и горшком горячего супа. Они сидели втроём вокруг крошечной печки, и Дара, пытаясь есть, понимала, что почти не чувствует тепла. Ни от печки, ни от супа, ни от людей рядом. Внутри всё замерло, как перед прыжком.

— Мэйрин не даст нам просто дойти, — сказал Эрван. — Она будет бороться. Не за себя, за корону. Корона не хочет, чтобы цепочка замыкалась на другого человека. У неё свои интересы.

— Что она может?

— Послать стражей. — Эрван сказал это просто, как называют имя соседа. — Я видел их один раз, много лет назад. Это не люди и не призраки. Это забытое. Всё, что камни забрали и не успели куда-то положить, собирается в тумане. Оно ходит, как слепое. Оно возвращается к хозяину.

— Возвращается? — переспросил Шон. — То есть воспоминания…

— Не воспоминания. Их тени. Пустые оболочки, которые ищут, кого вспомнить. Они не нападают. Они просто… цепляются. Трогают тебя, и ты чувствуешь, чего лишился. Это очень больно.

— Как их остановить?

Эрван покачал головой.

— Не знаю. Никто не знал. Прошлая хозяйка, Анвен, говорила, что нужно назвать вещь её настоящим именем. Но что это значит, я не понимаю.

Дара молчала. Она сидела, глядя на свои руки, и думала про блокнот, лежавший в кармане. Про страницу «Что я помню», которую вырвала и оставила камню. Про строки, вычеркнутые одна за другой, которые она знала наизусть, потому что каждый вечер перечитывала их, пока слова не врезались в память, как зарубки. Пустые места. Но имена этих мест она помнила.

— Настоящее имя, — сказала она вслух. — Может быть…

Она не договорила. На улице что-то изменилось.

Сперва Дара подумала, что подул ветер. Потом поняла, что стало тихо. Не просто тихо: исчезли все звуки, шорох травы, шёпот между менгирами, далёкий лай собаки. Тишина навалилась, как мокрое одеяло, и в ней, сквозь щели в двери, поползли серые клубы тумана. Печка погасла сама собой.

— Они здесь, — сказал Эрван.

Он поднялся, взял с полки тяжёлый каменотёсный молоток, которым, наверное, работал полвека, и распахнул дверь.

Туман лежал на аллее плотной стеной. В нём, один за другим, появлялись силуэты. Они шли медленно, чуть покачиваясь, как идут люди в бреду, и у каждого в руках, или на плечах, или просто рядом было что-то: нечёткое, расплывчатое, но странно знакомое. Первый нёс в руках красную куртку. Второй яблочный пирог на блюде. Третий небольшой латунный компас. Четвёртый женское платье. Пятый связку ключей.

Дара шагнула вперёд, и колени у неё стали ватными.

— Это мои, — сказала она. — Это всё моё.

Первая фигура, с красной курткой, подошла к ней вплотную. У неё не было лица, только гладкое серое пятно, в котором угадывались черты, которых она не могла назвать. Она протянула куртку. Дара машинально взяла её, и что-то холодное прокатилось по рукам, по груди. Она почувствовала пустоту такой силы, что едва не упала: пустоту на месте запаха.

— Дара! — крикнул Шон, схватив её за плечо.

— Назвать, — сказала она хрипло. — Нужно назвать по имени.

Она полезла в карман, вытащила блокнот, нашла страницу «Что я помню» — не ту, вырванную, а копию, которую давно набросала на последней странице, на всякий случай. Строки шли одна за другой. Вычеркнутые, но не стёртые. Она подняла блокнот к лицу и прочитала громко, чётко, как читают вслух ребёнку:

— Запах отцовской куртки.

Серая фигура замерла. Куртка в её руках дрогнула. Потом по ткани пробежала рябь, и она растворилась в дыму. В воздухе остался едва ощутимый запах: дёготь, табак и немного сырой шерсти. Дара вдохнула, и на секунду увидела отца в дверях старого дома, с этим смешным шарфом, и услышала, как он зовёт её на ужин.

Запах пропал. Но она помнила, что он был.

— Вкус маминого яблочного пирога!

Вторая фигура выронила блюдо. Оно разбилось на тысячу сероватых осколков, которые растаяли в воздухе. Дара почувствовала на языке корицу и сладость, горьковатую корку. Три секунды. Потом пропало.

— Название первой горы!

Фигура с горным ледорубом в руках распалась в пыль. Дара хотела запомнить: «Диамонд? Нет, не Диамонд». Слово не удержалось.

— Телефон Мойры из Кларифорда! Имя учительницы, которая учила читать карты! Первая встреча с Эйданом!

Она читала всё быстрее, не останавливаясь, и серые фигуры одна за другой теряли форму, рассыпались, таяли. Каждое растворение оставляло после себя крошечную вспышку: вкус, запах, слово, лицо. Дара ловила их, как ловят искры, и отпускала. Это было больно и радостно одновременно. Каждое воспоминание возвращалось на секунду и уходило снова, но теперь уходило не в пустоту, а на место.

Эрван размахивал молотком, отгоняя тех, что подбирались к Шону. Шон отбивался чем попало: палкой, рюкзаком, локтями. Он кричал что-то, но звуки гасли в тумане.

Когда Дара дошла до последней строки, туман уже редел. Оставалась одна фигура. Она стояла на краю аллеи в нескольких шагах от неё, высокая и тонкая, и в руках у неё не было ничего.

— Бен-Баллен, — сказала Дара. — Лучший день. Тот самый.

Фигура вздрогнула. Потом подняла руки, ладонями вверх, и на ладонях вспыхнул золотой свет. Дара шагнула к ней, протянула руки.

Это было как нырнуть в тёплую воду. Склон, зелёный от травы, ветер в лицо, Эйдан впереди, оборачивающийся и смеющийся, громко и счастливо, и её собственный голос: «Подожди!» Ощущение его руки в её руке, сухой, шершавой, надёжной. Яркое июньское солнце. Шесть секунд.

Потом свет погас, фигура опустила руки, повернулась и ушла в туман.

Дара стояла, держась рукой за стену, и дышала так, будто пробежала десять километров. Шон подхватил её под локоть. Эрван опустил молоток.

— Хватит, — сказал он. — Больше не придут.

— Они вернули мне… — начала Дара.

— Нет, — мягко ответил он. — Они не вернули. Они позволили тебе увидеть, что было. Это не одно и то же. Не обманывайся.

— Я знаю, — сказала она. Но улыбнулась, впервые за много дней, широко и по-настоящему.

Они вернулись в хижину и разожгли печь. Эрван поставил вариться новый горшок супа. Шон сидел, уставившись на огонь, и вдруг сказал:

— Я видел его.

— Кого?

— Эйдана. На секунду, когда ты читала про Бен-Баллен. Он стоял за спиной у той, последней. Просто смотрел.

— Что он делал?

— Улыбался, — сказал Шон. — Как раньше.

Дара взяла ложку, и впервые за много дней суп показался ей тёплым.

Поздно вечером, когда Эрван ушёл спать, а Шон дремал у печки, она вышла на воздух. Ночь была ясной и очень холодной. Над Карнаком висели крупные декабрьские звёзды, а между менгирами лежала густая тень. На холме за аллеей, километрах в двух, чернел одинокий силуэт тридцатого камня. Больше она ничего не видела. Но чувствовала: он там, смотрит на неё, ждёт.

До рассвета оставалось восемь часов. До зимнего солнцестояния оставалась одна ночь.

Дара закрыла глаза, подышала морозным воздухом, как делала всегда перед трудным подъёмом. Потом открыла и твёрдо подумала: пора.