Паром на Холихед

Остров назывался Инишмор, самый большой из трёх Аранских, и паром из Дулина шёл к нему сорок минут по такому пологому, маслянистому морю, что Дара почти поверила, будто ноябрь отменили. Шон сидел на палубе в двух скамьях от неё и демонстративно смотрел в другую сторону. Они не разговаривали с самой ночи у костра. Утром он молча поднялся, свернул палатку и пошёл за ней на расстоянии двадцати шагов, как обещал: следом, но не вместе.

Девятый камень оказался внутри кольцевой крепости, огромного каменного круга на краю обрыва. Стена из плотно пригнанных плит, вход, обращённый к закату, а под ней, на дне, Атлантика, которая билась о скалу с такой силой, что гул отдавался в коленях. Стоял камень в центре, низкий, ржаво-бурый, будто пролежавший в огне.

Рядом сидел старик в вязаной шапке. Он чинил рыбацкую сеть и не поднял головы, когда Дара подошла.

— Опоздала, — сказал он по-ирландски, а потом перешёл на английский: — Ждал вчера. Ну, ничего. Камень никуда не денется.

— Вы хранитель? — спросила Дара.

— Я просто сижу, — ответил старик. — Это другое.

Она положила на камень записную книжку, в которую с пятнадцати лет записывала телефоны всех людей, у которых когда-либо ночевала в горах. Целую жизнь коротких имён и номеров. Больше нечего было класть: рюкзак был почти пуст. Камень выдохнул тёплым воздухом и сказал: «К большой воде. На восток. Через всю землю. Там камень лежит на дне, а не в земле».

Старик оторвал глаза от сети.

— Чужая будет, — тихо заметил он. — С короной.

— Что вы сказали?

— Ничего, — старик снова склонился над узлом. — Идите. И брата вашего берегите.

— Он не мой брат, — машинально поправила Дара.

— Да, — кивнул старик. — Но ваш.

Двенадцать дней они шли пешком через весь остров: через торфяные болота Мидлендса, через поля, через серые городки, где утром пахло хлебом, а вечером выхлопом. Шон по-прежнему держался в двадцати шагах позади. Днём Дара слышала его шаги. По ночам замечала огонёк его палатки, поставленной на таком же расстоянии. Единственное, что нарушало эту молчаливую дистанцию: она заметила, что он перестал отставать, когда подъём был тяжёлым, и стал ждать её на перевалах.

По вечерам она перечитывала свою страницу. Строки вычёркивались одна за другой. Запах отцовской куртки. Вкус пирога. Первая гора. Теперь к ним прибавилась ещё одна: «Телефон Мойры из Кларифорда». Она помнила, что у неё есть такая знакомая, но номер, как и всё остальное, исчез. Она поймала себя на том, что считает потери. Это было опасно: человек, который считает потери, начинает бояться выигрыша.

На двенадцатый день они вышли к Дублину. Десятый камень был спрятан в самом неожиданном месте, которое Эйдан когда-либо отмечал в блокноте: на территории грузового порта, между рядами контейнеров, в бетонной нише у подножия подъёмного крана. Валун лежал на дне ниши, в полметра высотой, серый, с гладкой, будто отполированной ветрами и руками верхней гранью. Вокруг него полвека назад построили причал, и порт так и обошёл его стороной, как реку обходят скалу.

Охранник на воротах не хотел их пускать. Дара объяснила, что ищет вещь, которую её напарник забыл здесь в прошлом году. Охранник сказал, что порт не стоянка для потерянных вещей. Шон, стоявший сзади, наконец-то шагнул вперёд, достал из бумажника служебное удостоверение горноспасателя и сказал ровным голосом:

— Мы работаем по делу о смерти. Нужно пять минут.

Охранник посмотрел на удостоверение, на Дару, на небо, и отступил. Пять минут растянулись на семь. Дара опустилась на колени перед нишей и положила на камень последнее, что у неё оставалось из девичьего: серебряную цепочку, подаренную матерью на конфирмацию. Камень отозвался шёпотом, глуше и дальше, чем остальные: «По воде. Туда, где земля — чужая. Там тебя ждут».

Она встала. Шон смотрел на неё внимательно, чуть прищурившись.

— Ты слышала, — сказал он.

— Слышала.

— А я ничего.

— Он говорит только мне, — ответила Дара. — Пока.

Он промолчал. По его лицу невозможно было понять, обиделся он или испугался.

Ночной паром на Холихед отходил в половине девятого. Народа было мало: дальнобойщики, пара студентов, пожилая пара с собакой. Дара взяла кресло у окна в дальнем салоне. Шон сел через проход, потом без слов встал, перебрался на соседнее место и положил рюкзак на пол между ними.

— Что? — спросила она.

— Я передумал, — сказал он. — Не следом. Присматривать.

— За мной?

— За вами обоими. — Он посмотрел в окно, где за стеклом медленно отходил от берега порт. — Я не знаю, что я обязан был сделать там, на гребне. Но я точно знаю, что обязан сейчас.

Она хотела сказать «не надо». Потом подумала про старика на Инишморе: «Брата вашего берегите». Оттолкнуть сейчас казалось не гордостью, а глупостью. Она кивнула.

— Хорошо.

Больше они ничего не говорили. Паром набрал ход, огни порта погасли в тумане. Через час Шон уснул, прислонившись головой к стене, и во сне стал сильно похож на Эйдана. Дара смотрела на него и чувствовала, как боль, которую она носила три месяца под рёбрами, на секунду разжимает хватку.

Ей стало душно. Она встала и вышла на палубу.

Ночь над Ирландским морем была густая, как вата. Фонари на мачтах окутывались жёлтыми шарами, за бортом шуршала вода, а в небе ни звезды, ни луны. Дара подошла к перилам, вдохнула сырой воздух и вспомнила про отцовскую куртку. Запаха не было. Она проверила снова, как проверяют язык, из которого выпал зуб. Ничего.

— Хорошая ночь для разговора, — сказал рядом негромкий женский голос.

Дара резко обернулась. В трёх шагах от неё, у ограждения, стояла женщина в длинном тёмном плаще с глубоким капюшоном. Лица Дара не видела: только подбородок, тонкий и очень белый, и кончики пальцев, лежавшие на поручне. Пальцы были длинные, без колец. Она стояла так неподвижно, будто была частью парома.

— Простите, — сказала Дара. — Я вас не заметила.

— Конечно, не заметила, — сказала женщина. — Я умею.

Она повернулась, и капюшон качнулся. Под ним мелькнуло что-то узкое и тонкое, как обруч, блеснувшее тусклым серебром, и тут же исчезло в складках ткани.

— Кто вы? — спросила Дара.

— Та, кто тебя ждёт, — ответила женщина. — Ты ведь ищешь тех, кто тебя слышит? Я слышу. Лучше, чем камни. Лучше, чем твой напарник. — Она чуть наклонила голову. — Тебе наверняка хотелось бы поговорить с ним ещё раз.

Дара почувствовала, как у неё немеют пальцы на перилах. Внутри всё сжалось, как перед прыжком в холодную воду.

— Не здесь, — продолжала женщина мягко. — Там, где туман. В Уэльсе. Приходи к озеру. Я тебя встречу. Только не бери с собой… — она кивнула в сторону салона, — его. Он слишком громко горюет.

— Я не…

Паром качнуло. Дара ухватилась за поручень, моргнула, и когда подняла глаза, женщины уже не было. Только туман, густой и безмолвный, лежал на палубе, и на мокром металле перил, там, где только что лежали тонкие белые пальцы, медленно таяла полоска инея.

Дара стояла, глядя на эту полоску. Потом осторожно провела по ней пальцем. Иней был настоящий. Холодный. Тонкий, как кружево.

За спиной скрипнула дверь. Шон вышел на палубу, потирая затёкшую шею.

— Ты чего тут?

— Дышу, — сказала Дара.

— Холодно, — заметил он и встал рядом, у перил. — Ты что-то видела?

Она хотела сказать правду. Хотела рассказать про женщину в плаще, про предложение, про «слишком громко горюет». Потом посмотрела на его лицо, усталое, незащищённое, с пробивающейся щетиной и красными от недосыпа глазами, и поняла, что не может. Не потому, что боится. Потому, что пообещала себе одну вещь: если есть хоть малейший шанс услышать Эйдана ещё раз, она должна пойти туда одна. Без свидетелей. Без доказательств.

— Туман, — ответила она. — Просто туман.

Шон кивнул. Он, кажется, ей не поверил, но промолчал, и этого молчания ей хватило.

Они стояли у перил, пока вдали сквозь пелену не показались огни Холихеда. И пока паром медленно пришвартовывался к чужому, влажному, пахнущему углём и морем берегу, Дара думала о том, что женщина на палубе была права по меньшей мере в одном: Шон слишком громко горюет. А она слишком тихо.