Тринадцатый адрес

Присцилла Уитлок прилетела в Альбукерке, взяла напрокат машину и добралась до Санта-Лусии к вечеру следующего дня. Я ожидал увидеть кого-то вроде отца: сухую, прямую, с чайным галстуком. Но из прокатной машины вышла высокая молодая женщина лет тридцати в красном пуховике, с растрёпанной косой и чемоданом таких размеров, что в нём можно было бы перевозить небольшой архив.

— Калеб Рурк? — спросила она. — Присцилла. Папа велел передать, что он вас помнит и сердечно поздравляет. Он сам бы приехал, но у него радикулит и принцип.

— Принцип?

— Он не летает самолётами. Считает, что нотариус должен перемещаться только по земле. — Она открыла чемодан и достала толстую папку, перевязанную лентой. — Вот оригинал завещания. Нужна ваша подпись, мистер Рурк, и подпись свидетеля. Мисс Тиллман подойдёт?

— Подойдёт, — сказала Мэгги.

Мы сидели на кухне у Росарио: я, Мэгги, Присцилла, Пелхэм и хозяйка дома, которая подавала всем кофе и косилась на нотариальные бумаги как на тараканов. Гаечный Ключ расположился на подоконнике, невозмутимый, как судья.

Присцилла раскрыла завещание и стала читать вслух. Голос у неё оказался чистый и звонкий, как у школьной учительницы.

— «Я, Маргерит Элоиза Рурк, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю своему племяннику Калебу Рурку принадлежащий мне автофургон марки “Шевроле”, известный как Берта, а также личную тетрадь рецептов. Передача производится при условии, что Калеб лично развезёт двенадцать блюд по указанным адресам до двадцать первого декабря. Выполнение условия фиксируется записями получателей в тетради».

— Выполнено, — сказал Пелхэм, перелистывая тетрадь. — Двенадцать записей, двенадцать отпечатков. Я заверю как независимый свидетель.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Это тоже моя работа.

Присцилла перевернула страницу.

— Здесь есть дополнительный пункт, — сказала она. — Папа не читал его раньше, потому что он помечен как «вскрыть после выполнения условия». Читаю. «Если Калеб справится, я прошу его запомнить одну вещь. Берта давно мечтала о втором водителе. Если когда-нибудь он захочет работать на ней не один, пусть спросит у Мэгги. А если Мэгги откажется, пусть спросит ещё раз. Она всегда сначала отказывается».

В кухне повисла тишина. Мэгги покраснела так стремительно, что я забеспокоился за её здоровье. Пелхэм деликатно изучил потолок. Росарио, не скрываясь, улыбнулась.

— Она знала, — сказала Мэгги глухо.

— Она всё знала, — сказал я.

— Это нечестно.

— Это Марго.

Присцилла закрыла папку, аккуратно, как закрывают крышку шкатулки.

— Тогда подписывайте, — сказала она. — А остальное, как говорит папа, не нотариальное дело.

Я подписал. Мэгги расписалась свидетелем. Присцилла поставила печать, и красный круг лёг на бумагу, как точка.

— Всё, — сказала она. — Фургон ваш.

Я смотрел на подпись, на печать, на пустую чашку, и мне хотелось не радоваться, а сесть на пол и долго молчать. Берта была моя. Тётя Марго подарила мне то, что нельзя было получить иначе, только пройдя по всем двенадцати адресам. Это была не собственность. Это было возвращение домой, растянутое на три тысячи километров.

Вечером мы вышли на площадь.

Фонарики горели уже все, сотни тёплых огоньков вдоль стен домов, на крышах, на ступенях церкви. Пахло дымом пиньона и горячим шоколадом с корицей. На улицах играла гитара, и пары танцевали, не очень умело, но с чувством. Берта стояла в центре площади, чистая, отмытая добровольцами, и на её борту при свете фонарей надпись «У МАРГО. Еда, от которой не уйдёшь» казалась почти новой.

Я стоял и смотрел, как Мэгги разговаривает с Пелхэмом. Он что-то объяснял, размахивая рукой, она кивала и смеялась. Наконец он протянул ей руку, и она, вместо пожатия, неожиданно обняла его. Пелхэм застыл, как памятник, а потом осторожно, как человек, который не знает, куда деть руки, похлопал её по спине.

— Рекомендую вам не прекращать, — сказал он ей. — В части ведения журнала температур. Это важно.

— Мы будем вести, — сказала Мэгги.

— Хорошо. — Он повернулся ко мне. — Мистер Рурк. Мне пора. Меня ждёт Дарлин. Я обещал приехать на Рождество, а она печёт для меня тринадцатый пирог. Или четырнадцатый, я сбился.

— Спасибо вам за всё.

— Это вам спасибо. — Он протянул мне тонкую бумагу. — Официальное разрешение на эксплуатацию с исправлением. Теперь вы работаете по закону. Кот оформлен как штатный талисман. Я нашёл подходящий пункт.

Я не удержался и засмеялся. Пелхэм посмотрел на меня с едва заметной улыбкой, поправил пиджак и пошёл к своему бордовому универсалу. Остановился на полпути, обернулся.

— Мистер Рурк, — сказал он. — Нора бы вас полюбила.

Он ушёл. Я долго смотрел ему вслед.

Новости о Вэнсе дошли до нас в тот же вечер, по частям, от разных людей. Совет директоров «Хартли Фудс» освободил его от должности через два часа после публичного признания. Кто-то из зрителей снял всё на телефон, и запись уже разошлась по сети. Прокуратура штата возбудила дело о подкупе, подлоге и мошенничестве. Адвокат Крайтон потребовал отдельного защитника. Склад «Брюль и сыновья» закрыли на проверку.

Вэнс, как нам рассказал по телефону шериф Эрнандес, провёл ночь в камере и просил только одного: бумагу и карандаш. Он писал рецепты. По памяти, один за другим, все, что готовила бабушка Джозефина в своей закусочной в Теннесси. К утру исписал пятнадцать страниц.

— Не знаю, что с ним будет, — сказал Эрнандес. — Но я впервые вижу человека, который так хочет, чтобы его судили, и так боится, что не успеет доготовить.

— Он справится, — сказала Мэгги.

— Почему вы так думаете?

— Потому что суп не врёт, — сказала она. — Он возвращает человеку то, что тот потерял. А человек потом решает, что с этим делать.

Тем вечером мы пошли попрощаться с абрикосовым деревом.

Росарио провожала нас до калитки. Она была в той же красной шали, но выглядела словно моложе. Мы остановились у забора. Над голой чёрной кроной висел тонкий месяц.

— Смотри, — сказала вдруг Росарио.

Я поднял голову.

На самой нижней ветке, низко, над моим плечом, что-то белело. Я подошёл. Маленький нежный цветок абрикоса, один-единственный, распустившийся посреди зимы. Не одинокий, а какой-то очень уверенный, как человек, который пришёл на встречу ровно вовремя.

— Этого не может быть, — сказал я. — Декабрь.

— Много чего не может быть, — сказала Росарио. — Но вот.

Я осторожно коснулся лепестка. Он был прохладный и пах дождём.

— Она сказала: «Когда оно даст первый урожай, я принесу сюда мальчика», — тихо произнесла Росарио. — Мальчик пришёл. Урожай будет. Просто весной.

Мэгги взяла меня под руку. Мы стояли так долго, пока над нами не зашелестел ветер, и цветок на ветке чуть дрогнул, но не упал.

Мы вернулись в фургон поздно, когда площадь опустела и фонарики догорали. Берта пахла чистотой, лавровым листом и чуть-чуть абрикосом. Мэгги заварила чай, а я достал тетрадь, чтобы просто подержать в руках.

Я открыл последнюю страницу. «Для Калеба». Рецепт супа, а теперь рядом с ним, нежно-золотая надпись: «Принято. К. Р.» с отпечатком моего собственного пальца. Не пахнущая ничем. Просто тёплая.

Я хотел закрыть тетрадь и вдруг заметил, что бумага чуть толще, чем должна быть. Как будто на обороте что-то написано. Я осторожно перевернул лист.

На обратной стороне, в самом низу, стояла одна строка. Почерк был ровный, но с наклоном назад, как у пьяного человека. Левая рука. Буквы заваливались, будто их тянуло к земле.

«Тринадцатый адрес».

Под строчкой шла череда цифр: широта, долгота, две колонки с точками, и больше ничего. А ещё ниже, совсем мелко, как приписка в конце письма, чтобы не напугать:

«Найди меня до весны, милый. Только не торопись. Я никуда не денусь. Теперь уж точно».

Я перечитал это пять раз. Потом позвал:

— Мэгги.

Она подошла, села рядом. Прочитала. Помолчала. Потом очень осторожно, одним пальцем, коснулась строки.

— Чернила свежие, — сказала она.

— Ещё мокрые, — сказал я. — Как будто…

— Как будто она написала это сегодня.

Мы переглянулись. За окном сквозь гаснущие фонарики мелькнуло что-то серое. Я быстро поднял голову. На краю площади, у стены церкви, стоял седан. Серый, спокойный, без огней. Рядом никого не было. Но на мгновение мне показалось, что в окне блеснул чей-то взгляд.

Я встал. Подошёл к двери. Седан медленно тронулся с места, развернулся и исчез за углом.

— Опять он, — сказала Мэгги. — Знаешь, мне кажется, он не следит.

— А что он делает?

— Проверяет, дойдём ли мы. — Она подошла и встала рядом. — Как будто ему тоже очень важно, чтобы мы дошли.

Я взял блокнот, набрал координаты в телефон. Карта загрузилась медленно, мигнула, и на экране появилась синяя точка. Далеко на севере, на каменистом побережье Мэна, где даже на спутниковых снимках не было ни дорог, ни названий, только тёмная вода и белая полоска прибоя.

— Три тысячи километров, — сказала Мэгги. — Зимой.

— Три тысячи двести.

— Берта не потянет.

— Хэнк потянет Берту.

Мэгги засмеялась. Потом достала из кармана Дугласа, положила на стол и вынула из ящика бумажную салфетку и карандаш.

— Что ты делаешь?

— Пишу новый договор. — Она помедлила, сосредоточенно нахмурившись. — Пункт первый: никто не вспоминает ничего плохого, если оно уже прощено. Пункт второй: готовим вместе. Пункт третий: деньги пополам. Пункт четвёртый… — Она запнулась.

— Какой?

— Если один хочет остановиться, второй объясняет, зачем ехать дальше. — Она подняла на меня серые глаза. — И я объясню. Рурк, я хочу ехать дальше. С тобой.

Я взял её руку, ту, в которой был карандаш. Салфетка упала на стол.

— Пункт пятый, — сказал я. — Не отказываться, когда я спрошу в третий раз.

— Третий?

— Я уже спросил один раз сейчас. И второй, когда читали завещание.

— Я не отвечала!

— Ты покраснела. Это тоже ответ.

Она засмеялась, тихо, как смеются, когда счастливы и немного испуганы, и поцеловала меня первой. Коротко, решительно, по-мэгговски, так, что у меня подкосились колени. Гаечный Ключ спрыгнул со стола и демонстративно ушёл в кабину.

Потом мы сидели рядом и пили остывший чай. За окном догорали последние фонарики. Берта тихо скрипела на ветру. На странице с тринадцатым адресом чернила постепенно высыхали, но слова оставались: «Найди меня до весны».

— Знаешь, — сказал я, — она была права.

— В чём?

— В том, что нельзя развезти чужие воспоминания и ни одного не оставить себе. — Я посмотрел на тетрадь. — Я теперь должен развезти ещё одно. Собственное.

— Кому?

— Ей.

Мэгги положила голову мне на плечо.

— Тогда готовься, Рурк. Дорога длинная.

— Знаю, — сказал я. — Но у меня теперь есть кому её читать вслух.

Берта завелась с первой попытки. Впервые за всё время. Хэнк, наверное, сказал бы, что она тоже торопится.