Первый снег

Первый снег в Нью-Мексико выпал ночью, без предупреждения, как выпадает зарплата у человека, которому её давно не платили: тихо, много и сразу.

Утром я открыл дверь фургона и обнаружил, что мир стал белым. Плато, холмы, редкие кривые сосны и даже наша Берта, у которой на крыше лежала шапка снега, торжественная, как корона. Гаечный Ключ высунул нос, понюхал ледяной воздух, оскорбился и немедленно вернулся на плиту.

— Это красиво, — сказала Мэгги, выглядывая из-за моего плеча.

— Это опасно.

— Одно другому не мешает. — Она зябко повела плечами. — Ты помнишь, что у нас нет зимней резины?

— Помню.

— И цепей?

— Помню.

— И что до Санта-Лусии через перевал?

— Мэгги, я помню всё. Я просто хочу ещё минуту любоваться.

Мы любовались. Минуту. Потом включился телефон, который накануне, к счастью, поймал сеть на вершине холма, и на экране замелькали сообщения. Одно от Хэнка: «Посылка ждёт на почте в Тьерра-Бланке. Цепи, жвачка, записка. Не смей помирать». Второе от Пелхэма, сухое, как печенье: «Плановая повторная проверка перенесена в связи с погодой. Замечания остаются в силе. У. П.». А третье…

Третий звонок пришёл, пока я читал. Номер был незнакомый, с кодом Южной Каролины.

— Мистер Рурк, — сказал в трубке голос цвета крепкого чая. — Эзра Уитлок. Простите, что беспокою в дороге. Дело срочное.

— Что-то случилось?

— Боюсь, да. — Уитлок кашлянул, и я услышал, как он собирается с духом. — Вчера вечером моя дочь, Присцилла, разбирая корреспонденцию, обнаружила в журнале входящих документов дополнение к завещанию вашей тёти. Дополнение датировано прошлой пятницей. Вносит уточнение в формулировку срока.

— Какое уточнение?

— «До начала зимы» теперь трактуется как начало метеорологической зимы. То есть первое декабря.

У меня стало пусто в желудке.

— Это же на двадцать дней раньше, — сказал я.

— На двадцать, — подтвердил Уитлок. — Мистер Рурк, я должен сказать вам прямо. Это дополнение внёс не я. Его подал и заверил мой младший клерк, мистер Гилмор, юноша, которого я нанял в июне. Ему, видимо, предложили за это сумму, превышающую мою ежемесячную зарплату. Подавал дополнение адвокат, действующий от имени некоего «заинтересованного лица». Фамилия лица не указана, но в этом нет необходимости.

— Вэнс, — сказал я.

— Я не называю имён, — сухо сказал Уитлок. — Я нотариус. Но я скажу вам вот что: Присцилла уже поговорила с мистером Гилмором. Очень вежливо. Он плакал. Мы подали ходатайство об аннулировании дополнения как сфальсифицированного. Слушание назначено на двадцать пятое ноября.

— А пока?

— А пока формально действует новый срок. Первое декабря. Если мы выиграем, вы получите обратно двадцать дней. Если нет…

Он не договорил. В трубке тикало.

— Мистер Уитлок, — сказал я. — Почему вы звоните?

— Потому что я не люблю, когда мои клиенты узнают о таких вещах из письма с печатью, — сказал он. И, помолчав, добавил почти по-человечески: — И потому что ваша тётя была редкой женщиной. Она заплатила мне вперёд за услуги, которых я, к сожалению, оказал недостаточно.

Он попрощался. Я опустил телефон.

— Вэнс? — спросила Мэгги.

— Вэнс. Он перекупил клерка.

— Сколько у нас?

— До первого декабря. — Я посмотрел на календарь в телефоне. — Двадцать дней.

— Осталось три адреса.

— Десятый, одиннадцатый, двенадцатый.

— Через перевал.

— Через перевал.

Мэгги села на подножку, положила тетрадь на колени и открыла на последних страницах. Я стоял и смотрел, как она считает: губы шевелятся, пальцы водят по строчкам. Дуглас торчал из кармана и ловил на себе снежинки.

— Десятый адрес — в горной хижине за перевалом. Одиннадцатый — в посёлке у реки. Двенадцатый — Санта-Лусия. Я прикинула по карте: если не будет задержек, на всё про всё хватит семи дней. Если будут… — Она подняла голову. — Могут быть.

— Что могут?

— Задержки. Снегопад, лавина, сломанная Берта, инспектор, Вэнс. Двадцать дней, Рурк. Мы справимся, но запасных дней нет. Совсем.

— Тогда не будем терять.

Мы выехали через двадцать минут, не позавтракав, на ходу допивая вчерашний чай. Берта шла тяжело. Снег скрипел под колёсами, дорога петляла между сопками, и каждый поворот был чуть уже предыдущего. Я вцепился в руль, как в перила на корабле. Мэгги сидела рядом, слушая что-то внутри себя, и я не решался её отвлекать.

В Тьерра-Бланке, городке из пяти домов и одной почты, мы получили посылку от Хэнка. Сквозь бумагу выпирали железные кольца. Внутри были цепи для колёс, горсть жвачки в целлофановом пакетике и записка на обороте счёта за ремонт. «Цепи — на задние. Жвачка — для чего угодно. Если Берта заглохнет, скажи ей, что я обиделся. Она обычно пугается. Х.».

— Он невыносим, — сказала Мэгги, вытирая глаза.

— Он гений, — сказал я, надевая цепи в сугробе на коленях. Руки у меня почти не слушались. Мэгги присела рядом и принялась помогать. Мы возились минут двадцать, и к концу мои пальцы стали похожи на сосульки.

— Ты даже не ругаешься, — заметила она.

— Берегу тепло для важных слов.

— Каких?

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но смотрел на её раскрасневшееся лицо, на выбившиеся из-под шапки рыжие пряди, на снежинки, которые таяли на её ресницах, и сказал совсем не то:

— Не знаю. Придумаю потом.

Мэгги отвернулась, и мне показалось, что она улыбается.

К вечеру мы поднялись выше линии леса. Дорога превратилась в узкую белую ленту, зажатую между скалой и пропастью. Снег шёл всё сильнее, крупными тяжёлыми хлопьями, и «дворники» не справлялись. Я вёл на второй передаче, сосредоточившись на единственной задаче: не думать о пропасти слева.

— Рурк, — сказала Мэгги.

— Да?

— Ты дышишь?

— Стараюсь.

— Дыши. Ты синеешь.

— Я дышу, — соврал я.

Впереди мелькнул красный огонёк. Потом ещё. Мы приблизились: на обочине стоял столб с мигающей лампой, а рядом дорожный знак на металлической раме. Снег облепил его так, что надпись читалась с трудом.

«ПЕРЕВАЛ ЗАКРЫТ. Лавиноопасно. Проезд запрещён до особого распоряжения».

Я остановил Берту и заглушил мотор. В кабине стало очень тихо. Слышно было, как снег шуршит по крыше, словно кто-то высыпает на неё мелкий песок.

— Закрыт, — сказала Мэгги.

— Закрыт.

— Мы можем подождать до утра.

— До утра перевал откроют, если повезёт. Если не повезёт — через три дня. Или через неделю.

— Или можем проехать.

Я посмотрел на неё.

— Ты предлагаешь нарушить знак?

— Я предлагаю обсудить. Дуглас считает, что ты слишком законопослушный.

— Дуглас не едет по лавиноопасной дороге.

— Дуглас вообще не едет, он в кармане. — Мэгги нахмурилась. — Слушай, я не сумасшедшая. Если там действительно опасно, я не полезу. Но у нас двадцать дней, и ни одного запасного.

Я положил руки на руль. Пальцы дрожали. В свете красной лампы снег казался кровавым.

— Давай хотя бы переночуем, — сказал я. — Посмотрим, что скажет утро.

— Утро всегда говорит одно и то же, — сказала Мэгги. — «Опять вы?»

Мы поставили фургон на обочину, натянули одеяла, разогрели на плите остатки чечевичного супа и съели его молча, глядя, как за стеклом кружит метель. Гаечный Ключ спал у Мэгги на коленях, и я позавидовал коту. В такую ночь хочется быть котом.

— Рурк, — сказала Мэгги, когда мы уже расстелили спальники.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не сдался. Я боялась, что ты скажешь: «Всё, закончим на девяти адресах». Многие бы так сказали.

— Я не многие.

— Знаю. — Она помолчала. — Это самое неожиданное, что со мной случилось за последние шесть лет.

Метель выла за стенами. Я лежал, глядя в потолок, где в темноте едва угадывались банки с солью для плохих и хороших дней, и думал о том, что слишком много людей на этой дороге оставили нас без ответа: Марго, отец, серый седан. Но одна женщина осталась рядом. И это, как ни странно, было самым главным ответом.

Часа в три ночи я проснулся от стука.

Тихий, вежливый, чёткий, как удар пальцем по стеклу. Три раза, пауза, три раза. Я сел. Метель утихла, и сквозь окно пробивался странный голубоватый свет.

Кто-то стучал в дверь Берты.

— Мэгги, — шепнул я.

Она открыла глаза мгновенно, как человек, привыкший спать вполглаза.

— Что?

— Там кто-то.

Мы переглянулись. Я взял с полки Генриетту, самую тяжёлую вещь в фургоне, и подошёл к двери. Мэгги встала рядом, вынув из кармана Дугласа. Нелепое оружие, но другого не нашлось.

Стук повторился.

Я приоткрыл дверь. В щель ворвался ледяной воздух, пахнущий снегом и соснами.

На подножке стоял человек в тёмной куртке, в шапке, усыпанной снегом, с лицом, закрытым шарфом до самых глаз. Он держал в руке фонарик и смотрел на нас серьёзно и внимательно.

— Мистер Рурк, — сказал он глухо. — Мисс Тиллман. Простите за поздний визит.

Он размотал шарф. Под ним оказались тонкие поджатые губы и безупречно ровный пробор, даже сейчас, в три часа ночи, в метель, на закрытом перевале.

— Пелхэм? — сказал я.

— Уинтроп Пелхэм, — подтвердил он. — Региональный инспектор. Мне нужно с вами поговорить. Не как инспектору.