Страница с его именем

Девятый адрес мы закрыли в горном посёлке Ла-Лома, где в воздухе пахло можжевельником и дымом, а дома стояли на склонах, как кубики, рассыпанные великаном. Хуанита Ортега, шестидесяти двух лет, вдова, хозяйка единственной на весь посёлок лавки, получила зелёный чили с тыквой и кукурузой. Съела ложку, вспомнила, как её дочь, которой теперь было тридцать пять, в первый раз сказала слово. Слово было «ещё». Хуанита смеялась до слёз и всё повторяла: «Ещё! Ещё!» Потом выставила нас за дверь, чтобы позвонить дочери, и угостила напоследок лепёшками размером с автомобильное колесо.

Девять строк «Принято» в тетради. Девять отпечатков пальцев: фасоль, река, орех, зелень, дым, персики, пыль, ноты, можжевельник. Мэгги, держа тетрадь на коленях, перелистывала страницы, как человек, который пересчитывает монеты.

— Девять из двенадцати, — сказала она. — Сорок один день до зимы. Мы успеваем.

— Мы успеваем, — сказал я и впервые не добавил «если Берта не развалится».

Мы заночевали на плато, километрах в тридцати от Ла-Ломы, у обочины старой дороги, которой, кажется, никто не пользовался лет двадцать. Было тихо и холодно. Закат ушёл, оставив над горизонтом длинную розовую полосу, а потом и она погасла, и небо стало таким, каким бывает только вдали от городов: густым, чёрным, обсыпанным звёздами так щедро, что хотелось пригнуться.

Мэгги ушла греть воду для чая. Я сидел на подножке, листал тетрадь без особой цели, перебирая рецепты, как перебирают старые фотографии. И вдруг остановился.

Последняя страница, та самая, с надписью «Для Калеба», уже не была пустой.

Раньше на ней была только эта строчка и чистое место. Теперь под ней шли ровные, чёткие, густо исписанные строки, и чернила блестели, как будто только что высохли.

Сердце забилось где-то в горле. Я не позвал Мэгги. Не мог. Я поднёс тетрадь к свету лампы и стал читать.

«Милый Калеб.

Если ты читаешь это, значит, ты прошёл девять адресов и, надеюсь, чуть меньше на меня сердит. Я пишу это в апреле, в Хэнковой мастерской, пока он ругается на коробку передач и думает, что я не слышу. Мне сказали, что у меня мало времени. Я не стала уточнять, сколько. Скажу тебе то, что должна была сказать давно.

Когда тебе было девять, твой отец привёз тебя ко мне осенью. Мы стояли на крыльце “Соли и ветра”. Помнишь, наверное, “Шевроле” и коробку. Это ты помнишь. Но не помнишь другого. Не помнишь, что он сказал.

Он сказал: “Я вернусь к Рождеству”. Он плакал, милый, этого ты тоже не знаешь. Он стоял на коленях на ступеньках, обнимал тебя и просил прощения. А ты держал его за рукав и повторял: “Не уходи, не уходи”. Он уехал. Ты три недели сидел у окна. Ты не ел. Ты не спал. Ты заболел, и врач сказал, что дело не в вирусе.

Я не знала, что делать. Я сварила суп по бабушкиному рецепту, который хранила в самом дальнем углу тетради, и положила в него то, что должно было забрать боль. Ты съел. Заснул. Утром спросил: “Где папа?” Я сказала: “Уехал по делам”. Ты кивнул. Ты не помнил ни его слёз, ни обещания, ни того, как просил его остаться.

Я думала, что поступила милосердно. Теперь я знаю, что украла у тебя не боль. Я украла последний день с ним, его лицо, его руки и слова, которые он сказал тебе напоследок. Я хотела, чтобы ты не страдал, и вместо этого сделала так, что ты не мог доверять своей собственной памяти. Часть тебя знала: что-то у тебя отняли. Поэтому ты стал готовить так, будто боишься вкуса. Он ведь мог вернуть то, чего ты боялся, или забрать снова.

Это моя вина, и ничья больше.

Он не вернулся к Рождеству. Я искала его потом. Нашла только следы.

На этой странице рецепт того самого супа. Приготовь его, когда будешь готов. Или не готовь вовсе. Я не имею права решать за тебя второй раз. Прости меня или не прощай, но реши сам.

Хорошо?

Твоя Марго».

Под письмом шёл рецепт, написанный мелко, с тревогой, как пишут люди, которые не уверены, что имеют на это право. «Суп для Калеба. Курица, корень сельдерея, лавр, чёрный перец, маленькая луковица с кожурой. Никакой соли до самого конца. Ждать, пока вода заговорит».

Я перечитал письмо три раза. Потом положил тетрадь на колени и посмотрел на звёзды. Они были там же, где раньше, и безразличны к людям, как всегда.

Я не помнил.

Это было самое страшное. Не то, что она сделала. А то, что я пытался вспомнить лицо отца, как он стоял на крыльце, как говорил, и не мог. Только машина, коробка, дырка в носке. Всё. Кусок мира, вырезанный аккуратно, как ножницами. А я шесть лет злился, не зная, откуда у меня эта злость.

«Ты готовишь так, будто боишься вкуса».

Она не ругала меня. Она видела. Она видела мальчика, которому что-то выдали, а что-то забрали, и он до сих пор не знает, чего ему не хватает.

— Рурк.

Я не слышал, как подошла Мэгги. Она стояла рядом с двумя кружками, и пар от них поднимался в холодный воздух, как дым.

— Ты читал.

— Да.

— Можно?

Я протянул ей тетрадь. Она села рядом, поставила кружки на землю, поднесла страницу к свету. Читала долго. Я смотрел на неё. У неё дрожал подбородок, но она не издала ни звука. Дочитав, она закрыла тетрадь и положила на колени, как кладут младенца.

— Марго, — прошептала она. — Ах, Марго.

— Она умирала, — сказал я. — Когда писала. Она сказала: «мне сказали, что у меня мало времени».

— Да.

— То есть она… мы едем по её завещанию. Она уже…

— Не знаю, — сказала Мэгги. — Я правда не знаю, Калеб. Хэнк видел её живой в апреле. Нотариус не сказал, что она умерла. Мерси Ландри говорила, что люди, которые отдают долги, уходят не потому, что умирают. Я не знаю.

Мы замолчали.

— Я не готов, — сказал я.

— Знаю.

— Я боюсь.

— Знаю.

— Что, если я приготовлю и вспомню, а оно окажется ещё хуже? Что, если отец… — Я не смог договорить. — Что, если он тогда сказал что-то не то? А я тридцать лет…

— Двадцать, — сказала Мэгги.

— Что?

— Двадцать. Тебе двадцать девять. Ты забыл тогда, в девять. — Она слабо улыбнулась. — Я не умею утешать, Рурк. Дуглас умеет, но он сейчас в кармане и спит.

Я рассмеялся. Против воли, коротко, сухо, и мне стало немного легче.

— Хочешь, я скажу, что думаю? — спросила она.

— Скажи.

— Я думаю, что ты не обязан готовить этот суп. Ни сегодня, ни завтра, ни до Санта-Фе. Она ведь написала: «Или не готовь вовсе». Я думаю, что человека нельзя заставить вспомнить. Это как с прощением: если оно не от тебя, оно ничего не стоит. — Она посмотрела на меня серыми, усталыми глазами. — Но я ещё думаю, что она не зря оставила эту страницу в самом конце. Потому что в конце концов всё равно придётся решать.

— У меня есть сорок дней.

— Вот и хорошо.

Мы долго сидели молча. Потом я встал, прошёлся по дороге. Ночной воздух был холодный, колючий, пахнущий камнем и сухой полынью. Над плато стояла тишина такая плотная, что слышно было, как в кармане тикают часы.

Я остановился и закрыл глаза.

Пытался вызвать то крыльцо. Нашёл ступеньки, облезлую краску, запах жареного лука из кухни. Нашёл «Шевроле» с распахнутой дверью. Нашёл коробку. А дальше начиналась пустота, как на карте, где неизвестные земли отмечены белым пятном.

— Папа, — сказал я вслух. Слово получилось чужое, неловкое.

Тишина не ответила. Но откуда-то издалека, из-за гребня холма, донёсся едва слышный звук: одиночный долгий вой койота, одинокий и тоскливый. Как призыв.

Я вернулся к фургону. Мэгги сидела на подножке, обхватив колени руками.

— Ты замёрзнешь, — сказал я.

— Не замёрзну. Я в куртке.

— Мэгги.

— М?

— Если я решусь, ты будешь рядом?

Она не сразу ответила. Потом сказала очень тихо и очень твёрдо:

— Это пункт четвёртый, Рурк. «Если один хочет остановиться, второй объясняет, зачем ехать дальше». И пункт пятый: чужие воспоминания не трогать. Но этот суп твой. Значит, он свой. Значит, я буду рядом, но не вмешаюсь.

— Это не по правилам, — сказал я.

— Правила мы писали на салфетке, — сказала она. — Их можно дополнять.

Я сел рядом. Над нами висела бесконечная чёрная ночь. Внизу, в долине, мерцали огни какого-то далёкого городка, а ещё дальше, за границей видимого, лежал последний адрес. Санта-Лусия. Росарио. Сорок дней и одна страница с моим именем.

— Ты знаешь, чего мне ещё страшно? — сказал я.

— Чего?

— Что я приготовлю его и он окажется вкусным.

Мэгги засмеялась, тихо и тепло, и положила голову мне на плечо. Я не двигался. Не хотел спугнуть.

На следующее утро мы поехали дальше. Тетрадь лежала между нами на сиденье, закрытая, и я нарочно не смотрел в её сторону. Но весь день, где бы мы ни были, мне казалось, что она дышит.