Глава 1. Язык рук

Чайки в Пристани Пустоши кричали так, будто их режут, но мальчик давно разобрал, о чём они на самом деле. Они говорили: «Моё». Всегда одно и то же. «Моё, моё, моё» — над лодками, над мокрыми камнями, над чёрным песком, который отлив оставлял на берегу, как след пожара.

Он сидел на низкой стене кухонного двора и ждал, пока Мара развесит на верёвке мокрые простыни, пахнущие щёлоком. Ему было шесть лет, может быть, семь: никто не считал вслух. Руки он прятал в рукава, потому что с моря тянуло сыростью, а без рук он не мог ни о чём попросить.

Мара обернулась, держа в зубах деревянную прищепку, и сказала ему всё, что хотела, не издав ни звука. Ладонь к вороту — холодно. Два пальца к небу — тучи. Брови вверх — почему без плаща? Он ответил так же: кулак к груди, потом раскрыть — забыл, прости. Она закатила глаза, и он улыбнулся, потому что этот знак не имел слов и значил просто «ах ты, дурачок».

Мара была немой с рождения или с какого-то дня, о котором не рассказывала. Руки у неё были широкие, красные от щёлока, с обломанными ногтями, и говорили они быстрее, чем кто-либо в замке умел болтать языком. Она научила его всему: хлебу, огню, воде, страху. Палец поперёк губ значил не «тише», а «опасно». Ладонь к сердцу и потом вверх, к окну, где никого нет, значила «мать». Два пальца ко лбу значили «отец», и этот знак она показывала реже всех остальных.

Вслух он говорил так редко, что голос у него ржавел, как петли на воротах. Незачем было. Люди в замке лгали много, а руки не умели лгать так хорошо, как рты.

Зато зверей он понимал лучше людей. Это началось раньше, чем он научился считать пальцы, и Мара, когда впервые увидела, как он сидит на корточках перед бродячей собакой, и собака кладёт ему голову на колено, только долго смотрела на свои руки, а потом сложила знак, которого он прежде не видел: два пальца за ухом, мягко, как гладят кота. Так она назвала его. Не имя, потому что имени у него для неё не было. Знак.

Сейчас на стене рядом с ним сидел кот. Одноглазый, с драным ухом, рыжий там, где ещё не облез. Хозяином кухни он себя не считал, но так выходило. Кот не говорил словами. Он показывал: тёплая шерсть на груди, запах мокрой кожи, стук подков по камню. Много подков.

— Кто? — спросил мальчик, и голос скрипнул.

Кот дёрнул оставшимся ухом, и в голове у мальчика встало: три лошади, сапоги с железом, человек, от которого пахнет маслом для бороды. Потом кот встал, выгнулся и без единого звука ушёл за поленницу. Звери всегда уходят первыми, думал потом мальчик. Те, кто умнее.

Он слез со стены и побежал в кухню, но Мара уже стояла у очага, и лицо у неё было не таким, как за минуту до этого. Она смотрела на дверь во двор, а потом на него, и руки у неё не шевелились.

Он знал только одну ночь, когда она так смотрела.

Лорд Аларик приходил к ним зимой, когда мальчик лежал ещё в колыбели. Это было самое раннее, что он помнил, или думал, что помнит, потому что Мара потом пересказывала ему ту ночь знаками. Он запомнил лорда не лицом, а запахом: мокрая шерсть, вино, конская упряжь, и ещё что-то, что называется виной, хотя он тогда этого слова не знал. Лорд сел прямо на пол, в дорогих штанах, по-мужицки, и долго молчал, не глядя на сына. Потом взял крошечную руку и повернул ладонью вверх, как делают, когда читают по линиям.

— Они нашли способ, Мара, — сказал он тихо, будто нарочно говорил для тех, кто не слышит. — Старик подписал. Её увезут, как только встанет с постели. Туда, где не спрашивают ни имён, ни родов. Я не могу этому помешать. Я… — Он замолчал и потёр лицо. — Запомни, мальчик. Что бы тебе ни говорили, ты не ошибка. Ты…

И он назвал имя. Одно слово, мягкое, с долгим звуком посередине. Мальчик услышал его, но не успел удержать: в коридоре загремел чей-то сапог, лорд вскочил, зашипел на дверь, и вместо имени у мальчика осталось только эхо, звук без формы, как след ноги на мокром песке, который смывает прилив. Утром лорд ускакал. Больше он не приезжал.

А теперь кто-то стучал в дверь двора. Не стучал даже, а бил кулаком, как бьют те, кто привык, что им открывают.

Мара отперла сама. Вошли трое. Первым шёл человек с бородой, смазанной маслом так, что блестела в сумерках, как мокрая кожа, в плаще с серебряной застёжкой в виде башни. Управляющий Орвин из старого замка Пустоши. Мальчик видел его однажды, издали, когда тот проверял склады. Двое других стояли за порогом и молчали, и руки у них лежали на поясах.

— Доброго дня, добрая женщина, — сказал Орвин и улыбнулся, не показывая зубов. — Не пугайтесь. Лорд Аларик посылает за мальчиком. Он хочет видеть сына в своём доме.

Мара не пошевелилась. Потом подняла правую руку и неторопливо, ясно, так, чтобы видел только мальчик, потянула себя за язык двумя пальцами. Ложь.

Он и без того знал.

— Он должен собраться, — продолжал Орвин, обращаясь теперь к мальчику, и голос у него стал сладким, как перебродивший мёд. — Дорога дальняя. Дней пять, не меньше. Возьми тёплое. Хлеб в дорогу мы дадим.

Мара шагнула вперёд, загородив мальчика собой, и сделала то, чего Орвин не ждал: упала перед ним на колени. Она тянула к нему руки, показывала на мальчика, на себя, на дверь, на небо, быстро-быстро, как птица бьётся в окно. Орвин смотрел на её руки с брезгливым любопытством, как смотрят на танец насекомого.

— Бедняжка, — сказал он. — Никто ж не понимает ни слова. Давай собирайся, мальчик. Я не буду просить дважды.

Она встала. Подошла к мальчику, будто поправить ему воротник, как делала каждое утро. Крепкие пальцы коснулись шеи, и он почувствовал холод металла, скользнувший под рубаху, тонкую цепочку, тяжесть на груди. Ещё не видя, он понял, что это. Он видел его только раз, в её ладони, поздней ночью: плоская серебряная вещица размером с лесной орех, с тусклым узором, который стёрся от прикосновений. Мара всегда прятала её под половицей.

Она сжала его кулак вокруг медальона, прижала к груди и показала три знака. Палец к губам: молчи. Ладонь на груди: храни. И знак «мать», который был ладонью к сердцу и вверх, к окну, где никого нет.

Потом она отпустила его и больше не смотрела. Это было хуже всего.

Они ехали пять дней под мелким дождём, и подковы вязли в рыжей глине. Орвин посадил его перед собой на седло, и от бороды пахло маслом, а от самого Орвина тем же, чем пахло от лорда Аларика в ту зимнюю ночь, но без вины. Мальчик не плакал. Мара учила его: когда страшно, считай. Он считал ступени, подковы, сосны. Дорога поднималась из тумана в туман, и чёрный песок Пустоши остался далеко внизу, будто его и не было.

Говорили над его головой, как говорят над ящиком с вещами.

— …а девка, говорят, в монастыре уже лепечет, как дитя. Ни себя, ни кого. Лекарка сказала, это от родов.

— Старик доволен?

— Старик всегда доволен, когда ему не приходится смотреть. Лорд Аларик получил письмо, что мальчик умер от лихорадки. Бедный дурень рыдал при всех. Вот что значит любовь, Торн.

Мальчик слушал, не меняя лица. Он понимал не все слова, но понял «девка» и «монастырь», и ладонь у него сама собой поднялась к груди и опустилась. Мать. Окно, где никого нет.

— Как его хоть зовут? — спросил Торн на третий вечер, когда жгли костёр. — Если спросят, что говорить?

— Никак. В бумагах нет. Старик, помнится, звал его… — Орвин сплюнул в огонь. — Малум Ноктифелис. Злой ночной кот. Услышал, что щенок собак слушается, и сказал, что в роду такого не бывало. Хорошее имя для дела, которое не любят вспоминать.

Мальчик повторил про себя незнакомые звуки: они были из того древнего языка, на котором в замке читали молитвы и проклятия. Это были первые слова, которые кто-то произнёс о нём вслух, глядя на него. Он сохранил их, потому что другого у него не осталось.

На пятый день они остановились у каменной часовенки на самом краю ущелья. Ветер там не дул, а резал. Внизу, в белом молоке тумана, шумела вода. Орвин спустил его на землю, как спускают мешок, и сунул в руки горбушку хлеба, сухую, с трещиной.

— Подожди здесь, — сказал он. — Лошадь захромала. Мы вернёмся с повозкой.

Мальчик поднял руки и показал: «когда?»

Орвин не смотрел. Он уже садился в седло. Те двое тоже. Копыта простучали по камню раз, другой, потом тише, потом совсем тихо, и дорога под ними стала пустой, как лист бумаги, на котором забыли написать.

Он стоял и ждал. Считал: раз, два, три — до сотни. Потом ещё. Туман поднимался из ущелья, как дыхание огромного зверя. Хлеб в руке был холодный и твёрдый. Медальон на груди был тёплым, потому что он грел его собой.

Мальчик сложил знак «кто там?», потом «я здесь», потом «мать». Дорога молчала. Никто не отвечал на его руки, и впервые в жизни некому было читать.