Одиннадцать ключей

Когда в ту неделю закрыли дорогу, нас в отеле осталось одиннадцать, и один из этих одиннадцати к вечеру второго дня перестал дышать. Но начну я не с него. Начну с ключей, потому что ключи — единственное, что в «Серафине» никогда не лгало.

В приёмной у меня за спиной висит доска из тёмного ореха, сто с лишним лет назад её заказали вместе с отелем. Двадцать четыре крючка, двадцать четыре латунные бирки с номерами, и у каждого ключа своя манера висеть. Ключ от сто седьмого поворачивается на крючке боком, потому что бородка у него чуть погнута. Ключ от двести восьмого всегда звякает последним. Двенадцать лет я смотрю на эту доску по утрам и вечерам и по её молчанию знаю, кто в доме, кто вышел, а кто просто делает вид, что спит.

Первого декабря, в понедельник, доска была почти пуста, и это было красиво. Горнолыжный сезон в Лаувине открывается в середине месяца, до тех пор отель принадлежит хозяйке и её призракам. Но в этом году Грета Вальдер объявила «закрытую неделю». Сорок лет назад она приняла отель из рук умершего мужа, долгов и двух гостиничных бухгалтеров, которые смотрели на неё, как на ошибку в счёте. Теперь, в семьдесят четыре, она решила отметить дату так, как умеют отмечать только упрямые люди: позвать тех, кто был здесь в первую неделю. Никаких чужих, никакой рекламы. Сорок лет и семь дней в закрытом отеле.

Список приглашённых лежал в моём ящике, и я знал его наизусть. В пятницу я, как всякую пятницу, ездил в Фисп за рыбой, сыром и почтой, и всё, что нужно было отправить, было отправлено.

Первой приехала Софи Лаланд, в четыре часа, на такси из Фисп, с двумя жёсткими чемоданами и сумкой, из которой торчал штатив. Тридцать четыре года, быстрые руки, привычка трогать стены. Она реставрировала росписи в женевских церквях и объяснила, что собирается заодно сфотографировать отель для архива, пока он «ещё помнит себя без людей». Её мать, Клер, была гостьей той самой первой недели, но умерла весной, и Софи приехала вместо неё. Я записал её в двести четвёртый и подумал, что у неё глаза человека, который приехал не только фотографировать.

Следом, пешком от станции, с рюкзаком, в котором что-то глухо стучало на каждом шаге, пришёл Бенедикт Ламм. Двадцать семь лет, шапка натянута на уши, улыбка слишком готова. Он представился фрилансером из Берна, внуком Отто и Хедвиг Ламм, которые в восемьдесят пятом провели здесь неделю и потом сорок лет присылали Грете рождественские открытки. «Дедушка велел мне когда-нибудь сюда приехать, — сказал он. — Он не уточнил, зачем». Я выдал ему ключ от триста десятого и заметил, что слово «фрилансер» он произнёс так, как произносят заранее заготовленную фразу.

Пара Нойхаус прибыла на арендованной машине без пяти пять, последней из тех, кто успел до снега. Эмиль Нойхаус вышел первым, высокий, прямой, с серебряными волосами и тёплым баритоном, который нравится пациентам и их родственникам. Шестьдесят шесть лет, в прошлом заведующий хирургическим отделением в Базеле. Он пожал мне руку обеими ладонями и сказал, что «Серафин» пахнет так же, как сорок лет назад: воском, кофе и немного страхом перед счётом. Я засмеялся. Позже я вспоминал этот смех с неприятным чувством. Розали вышла из машины медленнее, цепляясь за дверцу. Ей было шестьдесят три, и выглядела она как женщина, которую всю жизнь просили не волноваться. Сумку с лекарствами она несла сама и не отдала бы её никому.

— Бройер, — сказал Нойхаус, прочтя табличку на стойке. — Томас Бройер. Это вы управляете этим чудом?

— Двенадцать лет, — ответил я.

— Значит, мы с вами почти ровесники по стажу в этих стенах, — улыбнулся он. — Я здесь был всего неделю, но, видимо, она стоила двенадцати лет.

Я не стал спрашивать, что он имел в виду.

Грета встречала гостей, стоя в холле с прямой спиной, как будто её посадили на кол и забыли предупредить. Белая коса, серые глаза, голос, который не повышался никогда и в этом не нуждался. Она держала в руках трость, но опиралась на неё только когда думала, что никто не смотрит. Я стоял рядом и смотрел на лица тех, кого она позвала. Это было странно: сорок лет разницы, а лица всё ещё узнавали стены.

Рене Дюфур, наш шеф-повар, уже третий час громыхал на кухне кастрюлями и напевал что-то из Лиона на полутоне ниже, чем нужно. Лючия Бернаскони, горничная из Тичино, носилась по этажам с охапками белья и каждый раз, пробегая мимо меня, шептала: «Я всё проверила, всё проверила». Гюнтер Аммон, наш завхоз, шестидесяти лет, хромой на левую ногу с тех пор, как упал с крыши в девяностых, с утра перебирал генератор и дважды зашёл ко мне спросить, точно ли в сводке лавинная опасность «четыре», а не «три». Я подтвердил. Он кивнул так, будто я сообщил ему не про лавины, а про диагноз.

Адриан Кесселринг приехал в семнадцать минут шестого, когда уже темнело. Такси остановилось у подъезда, водитель вынес чемодан и уехал очень быстро, словно боялся опоздать с чем-то. Из машины вышел тонкий, жёлтый, замотанный в длинный шарф человек шестидесяти одного года. Сначала я решил, что ему под восемьдесят. Он шёл по ступеням медленно, как идут люди, которые считают шаги, а не ступени. У него были светлые, очень внимательные глаза и пальцы, привыкшие подписывать крупные суммы. Когда-то Кесселринги владели страховой компанией, потом продали её, и фамилия растворилась в чужих вывесках.

— Господин Кесселринг, — сказал я. — Добро пожаловать в «Серафин». Вам в триста двенадцатый, на солнечную сторону.

Он не ответил. Он смотрел на меня. Не на ключ, не на стойку, не на Грету, а на меня, и я впервые за много лет почувствовал, что стою слишком открыто.

— Бройер, — повторил он негромко. — Знакомая фамилия.

— Распространённая, — сказал я.

— Нет, — возразил он. — Не очень.

За его спиной, чуть поодаль, стоял Нойхаус. Он придерживал для Адриана тяжёлую входную дверь и смотрел на меня так же внимательно, как и тот, но с другим выражением: не вопросительным, а оценивающим, как смотрят на прибор, который, возможно, не работает.

— Томас, — вмешалась Грета, и в одном этом слове были и приказ, и просьба. — Проводи господина Кесселринга, пожалуйста.

Я проводил. На лестнице Адриан дважды останавливался, опираясь на перила, и дважды сказал, что ничего страшного. На третьем этаже, у двери с цифрами «312», он взял у меня ключ и сжал его в ладони так, словно проверял его на прочность.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал он тихо. — Не сегодня. Завтра вечером, часов в девять. Один на один, без свидетелей.

— Конечно, — ответил я. — Если вам что-то нужно, достаточно позвонить на приёмную.

— Мне не нужно ничего, что можно вызвать звонком, — сказал Адриан и закрыл дверь.

Я постоял в пустом коридоре, глядя на светлое пятно на ковре, где в окно лился последний свет. Мне стало холодно, хотя батареи в «Серафине» всегда работали хорошо.

Последним в тот вечер приехал поезд. Узкоколейка из Фисп бежит вверх по долине по краю обрыва, и мы привыкли слышать её гудок с точностью до минуты: двадцать пять минут седьмого, потом пауза, потом скрип тормозов у нашей маленькой станции. В этот раз поезд опоздал на двенадцать минут. Из единственного вагона вышла одна пассажирка.

Женщина лет тридцати восьми, невысокая, в тёмном пальто и вязаной шапке, с кожаной сумкой через плечо и спокойным лицом человека, который многое видел и мало кому об этом рассказывал. Она шла к отелю по расчищенной дорожке, не торопясь, и я заметил, что она смотрит не на огни окон, а на склон над отелем. Потом она вошла, стряхнула снег с плеч и подала мне удостоверение, держа его так, чтобы его видел только я.

— Нина Альтманн, кантональная полиция Вале, — сказала она вполголоса. — Не пугайтесь, это формальность. По заявлению о хранении охотничьего оружия. У вашей хозяйки в подвале оружейный шкаф, который достался ей от мужа. Нужно просто проверить допуски. Я не займу много времени.

— Конрад Вальдер умер сорок лет назад, — сказал я. — Вы приехали проверять оружие человека, который его не использует с восемьдесят пятого года?

— Бумага, — коротко пояснила она, — ничего не знает о времени.

Я выдал ей ключ от триста четвёртого и сказал, что ужин в семь, но завтра. Сегодня Рене собрал лёгкий буфет для приезжих. Она кивнула и пошла к лестнице. Грета, стоявшая в холле, проводила её взглядом чуть дольше, чем полагалось хозяйке, проводящей взглядом гостью. Потом отвернулась, и лицо у неё снова стало как закрытая дверь.

Ночью я вышел проверить сводку. Лавинная служба повторяла то, что говорила днём: к вечеру второго декабря в районе Чёрного кулуара опасность достигнет четвёртого уровня, возможен сход по обе стороны долины. Метель придёт с юга и уйдёт через два дня. Окна в холле дрожали от первого, ещё слабого порыва. Я стоял за стойкой и считал ключи на доске: восемнадцать на крючках, шесть в чужих карманах. Один из этих шести принадлежал Нине Альтманн, и она почему-то не оставила его на стойке, как делают все, кто никуда не собирается выходить.

За окном в сумерках стояли сосны, и над ними, неподвижная, как всегда, висела тёмная чаша долины. До закрытия дороги оставалось меньше суток.

Адриан Кесселринг назначил мне встречу на девять вечера. Я пришёл в пять минут десятого.