Письмо старого рыбака

Письмо пришло в четверг, в сером конверте без обратного адреса, и Ингрид Хауген едва не выбросила его вместе с рекламой. Спас почерк: крупный, рубленый, с сильным нажимом. Так пишут люди, которые привыкли держать в руках канат, а не ручку.

Две страницы. Она прочитала их стоя, в редакционном коридоре, потом села на подоконник и прочитала ещё раз.

«Фру Хауген. Вы меня не помните, а я помню вашего отца. Десять лет назад «Кьерстен» не утонула сама. Я знаю, кто виноват, и больше не могу молчать. На бумаге имя написать боюсь: на острове письма читают. Скажу только фамилию. Лунд. Приезжайте, пока погода не закрыла остров. Нильс Мюклебуст».

Лунд. На Рёсте это была не фамилия, а целая половина телефонной книги.

Теперь, пять часов спустя, паром из Будё полз по Вест-фьорду, и море за поручнем было цвета мокрого шифера. Зыбь шла с юго-запада длинными тяжёлыми валами. Каждый раз, когда нос парома опускался, в животе у Ингрид что-то проваливалось следом, и она в который раз проверила внутренний карман куртки. Письмо было на месте. Диктофон тоже.

— К вечеру будет качать сильнее, — сказал за её спиной матрос в оранжевом жилете. — Если бы не расписание, мы бы сегодня не вышли.

— А завтра?

— Завтра пойдёт зыбь в пять метров. Паром не придёт. — Он пожал плечами. — Следующий рейс, как всегда, в четверг. Последний перед штормом. Потом дней пять без нас.

Ингрид кивнула, будто это было обычное расписание. Она не сказала ему, что последний раз стояла на этой палубе десять лет назад, на обратном пути, и тогда пообещала себе не возвращаться.

Рёст показался из серой мути внезапно, как будто его выложили на воду в последний момент. Низкий, плоский, растянутый на пол-горизонта: ни гор, ни леса, только красные и серые крыши, белая игла церкви и сотни деревянных стоек, на которых сушилась треска. Издали стойки казались частоколом, поставленным против моря. Над ними, в мутном небе, кружили чайки.

Ингрид поймала себя на том, что считает. Пять часов дороги, три дня на сборы, десять лет молчания. Она не любила числа, которые складывались слишком красиво.

Паром ткнулся в причал в четверть четвёртого, уже в сумерках. Рёст зимой светлел всего на несколько часов, и дальше начиналась густая синяя ночь. Фонари вдоль пристани горели жёлтым, на досках лежал мокрый снег пополам с рыбьей чешуёй. Пахло так, как пахло всегда: солью, мазутом и сырой треской. Запах ударил в грудь сильнее, чем она рассчитывала.

На причале стоял человек в тёмной куртке с нашивкой «ПОЛИЦИЯ». Высокий, сухой, лет сорока, без шапки, хотя ветер трепал ему волосы. Он смотрел на трап, и смотрел на неё. Остальных пассажиров, двух рабочих и женщину с коробками, он будто и не заметил.

— Ингрид Хауген, — сказал он, когда она сошла на доски. Не спросил, а сказал.

— Эйвинд Лунд, — ответила она так же.

Она помнила его мальчишкой, который катал по причалу тележки с ящиками и вечно ходил с разбитыми коленями. Теперь у него было спокойное жёсткое лицо, на котором ничего нельзя было прочитать.

— Нас предупреждают о приезжих, — сказал он. — У острова пятьсот человек. Новый человек зимой — это новость на три дня.

— Я не к вам.

— Я догадался. — Он взял её сумку, не спрашивая, и она позволила, потому что спорить на ветру было глупо. — К Нильсу?

Ингрид не ответила. Эйвинд усмехнулся уголком рта.

— Не напрягайтесь, фру Хауген. Здесь не бывает секретов. Бывают вещи, о которых просто не говорят. Нильс позвонил Марит Даль и заказал вам комнату. Марит рассказала нескольким людям, а те рассказали остальным.

— Весь остров знает, что я приехала.

— Весь остров знал это вчера.

Они шли по набережной мимо длинных складов с облупившейся краской. Одно здание светилось ярче остальных: белые стены, большие окна, надпись «Рёст Фиск» над воротами. В освещённом проёме рабочие в клеёнчатых фартуках двигали ящики. Ингрид машинально отметила, что для вечера буднего дня на заводе слишком людно.

— Паром, — сказал Эйвинд, не оборачиваясь. — Матрос вам сказал?

— В четверг. Последний.

— В четверг в два часа дня. Опоздаете хоть на минуту, Рёст закроет на пять суток. Ни вертолёта, ни лодки. Связь тоже будет работать, как повезёт.

— Вы мне угрожаете, лейтенант?

— Я не лейтенант. — Он остановился. В свете фонаря она заметила, что глаза у него усталые, красные по краям, как у человека, который давно плохо спит. — И я не угрожаю. Просто не хочу объяснять вашей редакции, почему вас нужно вытаскивать с острова на катере береговой охраны.

Он назвал адрес гостевого дома, поставил её сумку на крыльцо и ушёл, не прощаясь. Ингрид смотрела ему вслед и думала о фамилии из письма. Лунд.

Нильс Мюклебуст жил на самом краю посёлка, у воды, в приземистом доме с покатой крышей, на которой не осталось ни одной целой черепицы. Внутри пахло табаком, дёгтем и лекарством. Он сидел у печи, укрытый клетчатым пледом, и она не сразу поняла, что этот худой старик с жёлтой кожей и есть тот самый Нильс, которого она помнила крепким мужиком с руками как лопаты.

— Вы выросли, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был сиплый, на вдохе в груди хрипело. — Вы очень похожи на Сверре.

— Мне говорили, что я похожа на маму.

— Сверре тоже так говорил. Он ошибался.

Она села напротив, достала диктофон и положила на стол между ними. Нильс посмотрел на красный огонёк, потом на окно, затянутое чёрной ночью, и покачал головой.

— Включайте. Я уже ничего не боюсь, кроме того, что не успею.

— Расскажите, что произошло в ту ночь.

Он рассказывал сорок минут. Ингрид почти не перебивала. Он говорил медленно, останавливаясь, чтобы откашляться, и чем дольше он говорил, тем яснее она видела, как катер уходит из гавани: пятнадцать узлов по чёрной воде, огни на мачте, четыре человека на борту. Сверре не хотел идти. Погоду обещали скверную, но ему были нужны деньги. Перед выходом ему предложили больше, чем он зарабатывал за полгода, и объяснили, что это последний рейс. Деньги дал человек, которому на острове никто не отказывал.

— Кто?

— Вы знаете, что я написал в письме.

— Лунд, — сказала Ингрид. — Но Лундов здесь…

— Вот именно. — Он закрыл глаза. В печи треснуло полено. — Я слышал в эфире голос вашего отца, фру Хауген. Он звал на помощь. А я не позвал никого, потому что мне велели подождать.

— Кто велел?

Нильс открыл глаза. В них не было страха, только изношенная, как старая верёвка, усталость.

— Утром, — сказал он. — На рассвете. Я покажу вам то, что сохранил. Без этого мои слова ничего не стоят, а имя без доказательств — просто имя. Приходите, когда рассветёт. Не раньше. И не говорите никому, куда идёте.

— Почему не сейчас?

— Потому что вас видели. — Он кивнул на окно. — Когда вы подходили к дому, кто-то стоял у ограды завода. Я не люблю, когда на меня смотрят в темноте.

Она встала и подошла к стеклу. Двор тонул в черноте, ветер гнал по траве рваные куски снега. Никого. Только далеко у причала светилась стена «Рёст Фиска».

— Вам показалось, — сказала она.

— Мне семьдесят два года, фру Хауген. Мне давно ничего не кажется.

Она убрала диктофон, и Нильс вдруг схватил её за рукав. Хватка была слабой, но пальцы дрожали.

— Если утром меня не будет, — сказал он тихо, — не верьте тому, кто вежливее всех.

— Вы думаете, с вами что-то случится?

Нильс разжал пальцы и снова натянул на колени плед.

— Идите спать, дочка Сверре. Завтра будет длинный день.

Она вышла в ночь. Ветер ударил в лицо мокрым холодом, и Ингрид подняла воротник. До гостевого дома было пятнадцать минут по дороге, вдоль которой стояли стойки с треской. В темноте они казались рёбрами огромного зверя.

Она шла быстро и почти не оглядывалась. Один раз всё же обернулась. Далеко позади, у заводских ворот, вспыхнул и погас красный огонёк сигареты.

Кто-то стоял там и смотрел ей вслед.