Женщина из Голуэя

Автобус до Голуэя отходит от Рыночной площади в восемь двадцать и идёт ровно час сорок, если водитель Мартин в хорошем настроении, и два с лишним, если у него болит спина. В ту субботу спина, судя по движениям, у Мартина болела с вечера, но мне это было безразлично. Я сидел у окна с папкой на коленях и испытывал редкое чувство: я ехал не за книгой, не на конференцию библиотекарей и не к зубному врачу. Я ехал по делу.

Номер я нашёл, как ни странно, в телефонной книге на кухне у Бриджид, куда зашёл накануне вечером, воспользовавшись предлогом справиться о её здоровье. Бриджид, сама того не заметив, показала мне пометку на обороте аптечного рецепта, который хранился у телефона: «О. Кин, ауд., Голуэй, Ломбард-стрит» и номер. Я переписал его в блокнот так бережно, будто это был план клада.

Звонить я не решился. Телефонные разговоры меня пугают: нельзя перелистать назад, если сказал глупость. Поэтому я поехал без предупреждения, надеясь на то, что аудиторы, как и библиотекари, по субботам сидят на работе, потому что дома им нечем заняться.

Оказалось, что надеялся я правильно. Контора мисс Кин помещалась на втором этаже старого здания, над переплётной мастерской, и всю лестницу пахло клеем и кожей. Это был, пожалуй, единственный запах на свете, который заставлял меня чувствовать себя дома. Табличка на двери гласила скромно: «О. Кин. Аудит и консультации». Я постучал, подождал и услышал изнутри голос человека, который не привык ждать:

— Открыто.

Орла Кин оказалась женщиной лет пятидесяти, худощавой, коротко стриженной, в больших круглых очках, которые она то и дело поднимала на лоб, а потом сталкивала обратно на переносицу. Она сидела за столом, заваленным папками, и ела бутерброд, не отрывая взгляда от экрана. На стене за её спиной висела репродукция карты Ирландии с разноцветными булавками, а ниже, мелким шрифтом: «Люди лгут, цифры терпят».

— Вы, должно быть, из Балливарны, — сказала она, не оборачиваясь.

Я так растерялся, что пробормотал:

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы вошли так, как входит человек, который двадцать минут стоял за дверью и репетировал речь. — Она наконец повернулась. — Так делают только в маленьких городах. В больших просто стучат. Садитесь, мистер…

— Дойл. Имон Дойл.

— Дойл, — повторила она, и я заметил, как что-то в её лице стало внимательнее. — Библиотекарь.

— Вы меня знаете?

— Падрик Салливан говорил о вас. — Она отложила бутерброд. — Сказал: если со мной что-то случится, ищите библиотекаря. Я решила, что это шутка. Хотя Падрик, на мой вкус, вообще не шутил.

Я сел. В этот момент мне стало одновременно страшно и спокойно, как бывает, когда после долгого ожидания в приёмной тебя наконец называют по фамилии.

— Значит, с ним что-то случилось? — спросила она.

— Он пропал во вторник.

— Я читала в газете. — Она постучала пальцем по сложенному вчетверо номеру «Голуэй Адвертайзер», лежавшему на краю стола. — «Казначей приходского комитета исчез вместе с деньгами». Нелепость. Падрик не вор.

— Вы уверены?

— Мистер Дойл, — сказала она, — я двадцать шесть лет занимаюсь тем, что нахожу, у кого деньги. Вор имеет особую походку. Он спешит, даже когда сидит. Падрик Салливан три раза приходил ко мне в этот кабинет, и каждый раз садился на самый краешек стула и спрашивал разрешения снять пальто. Такие люди не воруют. Они мучаются, что не могут отчитаться за копейку.

Мне вдруг стало так легко, что я чуть не рассмеялся. Но смех был бы неуместен: мы говорили о человеке, который, возможно, лежал где-то в канаве.

— Что он приносил? — спросил я.

Орла Кин открыла ящик, достала толстую папку с синей наклейкой и положила её между нами. Я увидел знакомые цифры, знакомые даты, фотокопии тех самых счетов, которые мы вчера нашли в кабинете отца Кормака.

— Падрик пришёл ко мне в августе, — сказала она. — Сказал, что у него «ощущение расхождения». Он так и выразился. Ощущение. Я попросила показать бумаги, и он принёс копии счетов и банковские выписки по фонду. Я проверила. Расхождения были.

— Какие?

— Шесть платежей на общую сумму тридцать девять тысяч двести евро. Все в пользу некоего Ф. Фаррелла, подрядчика. Все помечены как кровельные работы. Четыре из них по воскресеньям, что странно, потому что, как я выяснила, работ в эти дни не велось. Я даже позвонила в строительную инспекцию: никаких разрешений на леса на церкви в этом году не выдавалось.

Я кивнул. Эта часть была нам известна. Но я ждал, что она скажет дальше.

— И ещё одно, — сказала Орла. — Платёжные поручения подписаны двумя лицами. Казначеем и председателем комитета. Подпись казначея на них… — она замялась, — выглядит похожей. Но не идентичной.

— Мы заметили. Точка после фамилии.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Вы заметили точку? Падрик говорил, что вы читаете до конца. Я думала, это комплимент.

— Это, видимо, диагноз, — сказал я.

— Хороший диагноз. — Она улыбнулась в первый раз. — Дальше. Падрик понял, что расхождение не случайно, примерно в сентябре. Он пришёл ко мне и сказал: «Орла, я знаю, чьи это деньги, но не знаю, чьи это руки». То есть он догадывался, кто, но не мог доказать. И я ему сказала: без подтверждений обвинять нельзя. Нужны либо оригиналы банковских распоряжений, либо показания самого подрядчика, что он этих работ не делал. Он обещал принести.

— Он называл имя?

— Ни разу, — сказала Орла. — Он говорил «человек, которому все доверяют». Как будто это было должностью. Я не давила. Знаете, у меня есть правило: если клиент не называет фамилию, значит, ему слишком страшно её произносить. А страх — это тоже информация.

Я сидел, сжимая папку обеими руками. Всё сходилось, но чем больше сходилось, тем яснее я понимал, что не хватает главного звена, как в книге, из которой вырвали последнюю страницу.

— Когда вы разговаривали с ним в последний раз?

— В понедельник вечером. Он позвонил из дома, говорил тихо. Сказал, что принесёт оригиналы в среду. Но что-то случилось. Он сказал: «Орла, они начали шуметь». Я спросила: кто «они»? Он сказал: «Те, кто говорит быстрее, чем думает».

— Сплетники, — подсказал я.

— Или те, кто ими управляет. — Она подняла очки на лоб. — Мистер Дойл, послушайте меня внимательно. Падрик боялся не того, что его убьют. Он боялся другого: что обвинение, не подкреплённое оригиналами, превратится в слух, а слух в приговор. Он человек, который всю жизнь строил репутацию по кирпичику. Он знал, что её можно разрушить одной фразой.

— Он сказал вам, где оригиналы?

— Он сказал странную вещь. — Она на секунду отвела глаза, припоминая. — Он сказал: «Я оставлю их там, где найдёт только читающий». Я решила, что он говорит о каком-то банке. Теперь, когда вы пришли, я думаю, что он говорил не о банке.

Я почувствовал, что у меня горят уши. Читающий. Библиотека. Каталог. Что-то зашевелилось в голове, но смутно, как зверёк в соломе: я пока не мог его поймать.

— У вас есть копии этих документов? — спросил я.

— Эти. — Она подвинула папку. — Но вы понимаете, что они бесполезны без оригиналов. Любой адвокат скажет, что копии можно подделать.

— Я понимаю.

— И ещё одно. — Она встала, подошла к окну и посмотрела на улицу, на мокрые крыши и вывески. — Вам не кажется странным, что человека, который пришёл разоблачить вора, выставили вором? Это работает как отработанный приём. Тот, кто крадёт, первым кричит «держи вора». Только чуть тоньше. Он не кричит. Он «просит не гадать».

Я вздрогнул. Эти слова, «просит не гадать», я слышал в среду вечером, в «Красной лодке», от человека с рукой на моём плече. Но Орла не могла знать. Она просто описала приём.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил я.

— Я аудитор, мистер Дойл, а не гадалка. Я подозреваю цифры. Они, к счастью, не умеют красиво улыбаться.

Мы проговорили ещё час. Она записала мой номер, дала свой, показала, как проверить, не менялись ли реквизиты по платёжным поручениям, и рассказала про одну банковскую хитрость, которую я не вполне понял, но записал: «запрос на архивные копии распоряжений, форма 7-Б». Когда я уходил, она сказала:

— И берегите себя. Тот, кто так умеет внушать доверие, умеет и разочаровываться в людях.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но вместо этого кивнул, как кивают врачу, давшему неприятный, но разумный совет.

В Балливарну я вернулся к четырём. Автобус выпустил меня на площади, и я успел сделать три шага, когда меня окликнули.

— Имон! Дойл! Вот он где!

Мойра Кеннеди стояла на пороге магазина, прижав к груди большой пакет с хлебом, и смотрела на меня с таким выражением, какое бывает у охотника, увидевшего в чаще редкую птицу.

— Вы из Голуэя, — сказала она. — Я вас видела утром в автобусе. С папкой! В субботу!

— Библиотечные дела, — сказал я.

— Конечно, библиотечные. — Она подмигнула. — Только библиотечные дела по субботам обычно не требуют, чтобы человек надевал чистую рубашку.

Я посмотрел на свою рубашку. Она была чистой, потому что другая в ту неделю не высохла.

— Мойра, — сказал я, — это недоразумение.

— Конечно, недоразумение, Имон. — Она сочувственно похлопала меня по рукаву. — Все мы немного недоразумения.

Я ушёл, понимая, что к вечеру в «Красной лодке» будет обсуждаться уже не Падрик, а я. Что у библиотекаря Дойла в Голуэе женщина, что он ездил к ней с папкой, что, наверное, дело связано с исчезновением, потому что всё теперь связано с исчезновением. Я шёл по площади и думал, что слухи работают, как плесень: они не нуждаются в твоей помощи, чтобы вырасти.

На углу мне показалось, что за мной идёт кто-то. Я остановился у витрины аптеки и сделал вид, что рассматриваю витамины, а на самом деле смотрел в стекло. По другой стороне улицы шёл человек в тёмной куртке, тот самый или нет, не знаю. Он купил газету, постоял и пошёл в обратную сторону.

Я не из тех, кто верит в слежку. Я верю в совпадения, в сквозняки и в то, что чайник закипает не вовремя. Но в тот вечер я впервые запер дверь не на один замок, а на два, и долго слушал, как за окном мелко шумит дождь.