Разоблачение Фаусто

Кьяра Бенедетти надела свой лучший костюм. Тёмно-синий, строгий, с прямой юбкой и жакетом, в котором она когда-то получила первый крупный заказ. Она нашла его на самом дне чемодана, под тремя свитерами и пачкой квитанций, и, надев, вдруг поняла, что давно не чувствовала себя так правильно. Одежда бывает как броня, как маскировка, как извинение. Этот костюм был просто её собственной кожей.

В четыре часа дня Томмазо сидел в номере гостиницы и обзванивал людей. Он делал это с лихорадочной деловитостью человека, которому доверили важную тайну и который не собирается её потерять. На столе перед ним лежали фотографии из двух блокнотов, присланные Джулией. Страницы были исписаны мелким почерком, с датами, суммами и фамилиями.

— Так, — говорил Томмазо в трубку. — Синьора Рицци? Здравствуйте. Это Томмазо Лонго, ассистент организатора. Я звоню по поводу вашего бронирования виллы «Чиньо Бьянко» на четырнадцатое число следующего месяца. Нет, не отменено. Нет, не подтверждено. Видите ли, есть небольшая сложность. Не могли бы вы сегодня к пяти приехать на виллу? Да, с документами. Да, с мужем. Да, всё очень серьёзно. Нет, обещаю, ничего плохого. — Он помолчал и добавил, понизив голос: — Хорошего, возможно, тоже не очень много.

За два часа он обзвонил одиннадцать человек. Среди них оказались семья, заказавшая на ту же площадку крестины, делегация небольшой компании, собиравшейся устроить корпоративный выезд, молодая пара, назначившая свадьбу через месяц, и вдова, готовившаяся отметить восьмидесятилетие мужа, которого, как она сказала, уже нет, но праздник всё равно будет. У каждого из них в сумке лежала квитанция, на которой стояла уверенная подпись Фаусто Дель Ньеро и сумма, внесённая наличными. Десять из одиннадцати приехали ровно к пяти. Одиннадцатая, самая сердитая, приехала в четверть шестого и с порога спросила, где можно записаться на скандал.

Кроме них, к вилле подъехала серая машина с надписью «Carabinieri». Из неё вышел плотный человек средних лет с густыми усами и добродушным лицом, в форме с аккуратно разглаженными лацканами. Это был маресциалло Тулио Баронти, родной зять профессора Кастаньоли, которого тот попросил приехать «на свадьбу сестры жены, в гражданском, но на всякий случай в форме».

— Говорят, у вас тут лебеди, — сказал он, оглядываясь.

— Триста четыре, — ответил профессор. — То есть сорок. То есть были триста четыре.

— И один преступник?

— Надеюсь, — сказал профессор.

(Отступление о справедливости. Закон, как известно, слеп. Но тот, кто привык ходить в потёмках, в конце концов всегда натыкается на лампу, которую кто-то нарочно оставил у двери.)

В семнадцать двадцать бальный зал виллы «Чиньо Бьянко» был полон.

Двести стульев стояли аккуратными рядами по обе стороны центрального прохода. Вдоль прохода, как почётный караул, выстроились сорок лебедей, белых, как первый снег, с поднятыми шеями и неподвижным благородным вниманием в стеклянных глазах. У алтаря, на возвышении, под цветочной аркой, возвышалась Королева Ортензия, и свет высоких окон ложился на её оперение так, что она казалась не набитой птицей, а живым существом, задумавшимся о чём-то очень древнем.

Гости сидели. Дамы в шляпах, мужчины в светлых костюмах, дети с бантиками на головах. Оркестр Святого Фредиано, расположившийся слева, играл тихо, как в церкви. В первом ряду сидела Эльвира Гаспарини, в сером, прямая и неподвижная, с жемчугом на шее и лицом, на котором застыло выражение человека, готовящегося к экзамену. Рядом с ней, на правах «ближайшей родственницы», расположилась Мариза Бонетти, которая что-то шептала ей в ухо, но Эльвира, казалось, не слышала.

У главных дверей, привалившись плечом к косяку, стоял Фаусто Дель Ньеро. Он выглядел как человек, у которого всё получилось. Светлый костюм, безупречно завязанный галстук, довольная улыбка. Его глаза то и дело скользили к Ортензии, и каждый раз в них вспыхивало тёплое, жадное нетерпение, как у игрока, который держит на руках выигрышную комбинацию и ждёт только, пока соседи по столу допьют вино.

Кьяра вошла через боковую дверь.

Её заметили не сразу. Но потом по рядам пошёл тихий шелест, как ветер по пшеничному полю. Кто-то шепнул: «Это же та, которую уволили». Кто-то ответил: «Что она тут делает?» А Эльвира Гаспарини медленно повернула голову и посмотрела на неё. В глазах её мелькнуло что-то, что Кьяра не смогла прочитать. Не злость. Что-то другое.

Кьяра прошла по центральному проходу, между лебедями, до самого алтаря. Лоренцо уже стоял там, в тёмном костюме, бледный и взволнованный, с цветком в петлице. Рядом с ним стоял Томмазо с ноутбуком под мышкой и торжественным лицом. Кьяра кивнула им обоим и повернулась к залу.

— Добрый вечер, — сказала она.

В зале стало тихо.

— Меня зовут Кьяра Бенедетти. Я организатор этой свадьбы. Была ею, во всяком случае, до вчерашнего дня. — Она сделала паузу. — Я прошу у вас десять минут. Лоренцо?

— Пусть говорит, — сказал жених и, к удивлению всех, улыбнулся.

— Это возмутительно! — раздался голос от дверей. Фаусто отделился от косяка и сделал два шага вперёд. — Это частная церемония! Эта женщина уволена! Она не имеет права…

— Имею, — спокойно сказала Кьяра. — Потому что это касается лично вас, синьор Дель Ньеро. Томмазо, экран.

Томмазо нажал клавишу. Над алтарём, на белой стене между окнами, вспыхнул прямоугольник света. На нём проступила таблица: знакомая, цветная, с клетками, столбцами и аккуратными строчками. «СВАДЬБА_финал_правда_последняя».

— Эту таблицу, — сказала Кьяра, — я вела две недели. Не по какой-то причине, а потому что так привыкла. Она не умеет лгать. Она не умеет ни льстить, ни сочувствовать. Она просто хранит факты. Вот первый.

Щёлк. На стене появилась выписка из Реестра бронирований.

— Запись номер триста семнадцать. Альтобелли и Гаспарини. Внесена двенадцатого февраля. Запись триста девятнадцать: Общество таксидермии. Внесена, якобы, пятого февраля. Обратите внимание на номера. Триста семнадцать, триста восемнадцать, триста девятнадцать. Они идут подряд. А даты не идут. Запись, внесённая после нашей, получила дату на неделю раньше. Это значит, что дату вписали задним числом. Ошибкой принтера этого не объяснишь.

— Это ложь! — крикнул Фаусто. — Это подделка!

— Дальше, — сказала Кьяра. Щёлк. — Договор Общества. Подпись Дель Ньеро. И договор молодых. Подпись Дель Ньеро. Чернила разные. Даты вписаны разными руками. Профессор Кастаньоли подтвердит.

— Подтверждаю, — громко сказал профессор из первого ряда и встал, как встают, давая показания.

Гости зашевелились. Кто-то в задних рядах присвистнул.

— Это ничего не доказывает! — Фаусто был уже красен, глаза бегали. — Мелкие ошибки в документах!

— Мелкие, — повторила Кьяра. — А это тоже мелочь?

Щёлк.

На экране появилась фотография: оранжерея, стол, два блокнота, две стопки конвертов. Фаусто, склонившийся над ними, с выражением довольного бухгалтера.

— Сделано в воскресенье на рассвете, — сказала Кьяра. — Невеста случайно оказалась в саду.

В этот момент в боковой двери появилась Джулия.

На ней было белое платье. Простое, длинное, с высоким воротом и узкими рукавами, в котором она походила не на невесту, а на ожившую фреску. Волосы уложены волнами, на губах бледно-розовая помада, на руках белые перчатки. Но в руках она держала нечто странное: два блокнота, один синий, другой чёрный, обёрнутые в масляную ткань.

Она шла по проходу медленно, ровным, торжественным шагом, и гости поворачивали головы, как подсолнухи. Лоренцо, стоявший у алтаря, смотрел на неё так, что Беппе Скуилаче, сидевший во втором ряду, всхлипнул громче оркестра.

(Отступление о невестах. Невеста в белом платье, идущая по проходу с уликами в руках, это зрелище, которое запоминается надолго, хотя ни в одном свадебном каталоге его нет.)

Джулия остановилась у стола возле алтаря и положила блокноты.

— Вот это, — сказала она, — лежало внутри Королевы Ортензии. В грудной полости, под перьями, под слоем реставрационной смолы, которой пользуются только реставраторы живописи. Я вскрыла шов сегодня в двенадцать сорок. С разрешения владельца, профессора Кастаньоли. Двойная бухгалтерия господина Дель Ньеро. Здесь записаны задатки одиннадцати клиентов, получивших бронь на одни и те же даты. Синий блокнот для виллы. Чёрный для себя.

— Это подлог! — вскричал Фаусто. — Они сами их там спрятали! Они хотят меня подставить!

— Тогда, — сказал чей-то женский голос из задних рядов, — объясните, почему на моей квитанции ваша подпись?

Поднялась молодая женщина в красном пальто. За ней встала другая, потом мужчина с пышными усами, потом пожилая вдова в чёрной шляпе, потом ещё и ещё. Десять человек. Одиннадцать. Все они держали в руках бумаги.

— Я платила вам три тысячи евро наличными! — кричала молодая женщина. — На крестины моего сына!

— А я пятнадцать! — гремел усач. — За корпоратив!

— А я за восьмидесятилетие мужа! — вдова вынула платок. — Покойного мужа, синьор!

В зале поднялся шум. Дамы в шляпах переглядывались. Мужчины хмурились. Оркестр, не зная, что играть, на всякий случай затянул марш. Мариза Бонетти шептала: «Какой ужас, какой ужас», но делала это с наслаждением.

Фаусто побледнел. Он обвёл зал глазами, как загнанная лиса, и вдруг рванулся к главным дверям.

— Я не обязан слушать этот спектакль!

Он толкнул створку и замер.

Прямо перед ним, в проёме, стоял лебедь. Крупный, величавый, с поднятой шеей, неподвижный, как страж на городских воротах. Фаусто попытался обойти его, но справа и слева стояли ещё двое. Он обернулся, кинулся ко второй двери, боковой. Там стояли три птицы, плечом к плечу, как в строю.

— Уберите их! — закричал он. — Уберите немедленно!

— Не могу, — вежливо сказал профессор Кастаньоли.

Он вышел в проход с кожаной папкой в руках и торжественно раскрыл её.

— Дополнение номер два к договору общества с Управляющей компанией, — начал он ровным, чуть школьным голосом, каким читают постановления. — «Экспонаты, размещённые мастерами Общества для проведения церемонии бракосочетания, не подлежат перемещению, снятию, отодвиганию или иным манипуляциям до полного завершения указанной церемонии. Арендодатель обязуется не препятствовать размещению экспонатов в любом месте помещения, включая дверные проёмы». Подпись: Фаусто Дель Ньеро. Вчера вечером.

— Я не читал… — пролепетал Фаусто.

— Вот именно, — сказал профессор. — Вот именно.

В зале кто-то коротко, облегчённо засмеялся, и смех этот пошёл по рядам, как волна по воде. Фаусто рванул ближайшего лебедя за шею, но на его запястье тотчас легла рука доктора Пеццали, обдавшая его запахом мятного леденца.

— Осторожно, — сказал казначей сухим голосом. — Двадцать две тысячи евро страховки.

Фаусто отдёрнул руку, как от кипятка.

В главную дверь, расталкивая плечом лебедей, но вежливо, на цыпочках, чтобы не повредить, вошёл маресциалло Баронти. Он снял фуражку, положил её на ближайшего лебедя, как на вешалку, и произнёс густым добродушным голосом:

— Синьор Дель Ньеро. Нам нужно поговорить. Лучше не здесь.

Фаусто обмяк. Лицо его, ещё минуту назад красное, стало серым. Маресциалло взял его под локоть, и они двинулись к выходу, между рядами стеклянных глаз. Лебеди провожали их неподвижными взглядами, молчаливые, величественные, и каждый, казалось, чуть-чуть улыбался.

Когда двери за ними закрылись, наступила тишина. Потом кто-то захлопал. Хлопки перешли в аплодисменты, аплодисменты в овацию. Оркестр грянул «Марш Святого Фредиано». Томмазо подпрыгнул, уронил ноутбук, поймал и, красный как рак, закричал: «Я всё записал!»

Кьяра стояла у алтаря и чувствовала, как дрожат колени. Она смотрела на таблицу на стене и вдруг поняла, что улыбается. Не профессиональной улыбкой, а настоящей, широкой, от уха до уха.

И в этот момент заметила, что в первом ряду кто-то встал.

Эльвира Гаспарини поднялась, поправила шаль и медленно пошла по проходу, между лебедями, к алтарю. Все смотрели на неё. Оркестр затих. Даже Мариза Бонетти прикусила язык.

Она остановилась перед Кьярой. Лицо у неё было белое, как бумага «Фабриано».

— Синьора Бенедетти, — сказала она тихо. — Мне нужно кое-что сказать. Но не вам.

Она повернулась к залу.