Эльвира против всех

Эльвира Гаспарини приехала на виллу в среду, в одиннадцать утра, на такси из Милана, где пересела с поезда из Лукки. Она выбрала самое строгое из своих платьев, серое, с жемчугом, надела часы Альдо и всю дорогу репетировала речь. Речь была короткая, достойная и очень убедительная. В ней не было ни одного слова, которое можно было бы назвать признанием.

Когда такси свернуло на аллею, она услышала туба.

Эльвира попросила водителя остановиться. Она вышла на гравий, постояла и прислушалась. Туба играла что-то бодрое, с оттенком тоски. Потом к ней присоединились кларнеты, и Эльвира, к ужасу своему, узнала мелодию. Это был «Марш Святого Фредиано», который играли на празднике в Лукке. Его играл оркестр, который она, да, пригласила. Но не на понедельник. И не на виллу. Она пригласила его на субботу.

— Мариза, — прошептала она. — Ты всё перепутала.

Она не договорила. Из-за поворота вышла группа женщин в красочных шалях, с корзинками и венками из зелёных листьев, и среди них Эльвира увидела синьору Тозини, которая нацепила на голову венок из лавра и смотрелась в нём, как римский император в отпуске.

— Эльвира! — закричала синьора Тозини. — Дорогая! Слава богу, вы приехали! Мы тут уже три дня!

— Три… дня?

— Мы приехали в понедельник! Помогать! Вы же велели. Мы всё украсили. Цапель в венках видели? Это моя идея!

Эльвира смотрела на венок, на цапель, на корзинки. Ей вдруг стало не по себе, как бывает, когда из тихой гостиной выходишь на шумную улицу и обнаруживаешь, что в городе праздник, а ты не знала. Сорок человек, которых она вообразила тихими, воспитанными и благодарными, оказались шумным, весёлым, совершенно неуправляемым народом.

В вестибюле её встретила Кьяра Бенедетти.

Организатор выглядела хуже, чем на фотографиях: тёмные круги под глазами, волосы небрежно собраны, в руке потрёпанный планшет. Но подбородок был поднят, и взгляд оставался прямым. Эльвира, которая всю жизнь отличала людей по осанке, отметила: плечи не опущены. Хороший знак. Или плохой.

— Синьора Гаспарини, — сказала Кьяра. — Нам нужно поговорить.

Они вышли на террасу, на дальний конец, где под полотняным навесом стоял столик с двумя плетёными креслами. Внизу переливалось озеро. Эльвира села, не снимая перчаток.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Вам нужно рассказать им, — произнесла Кьяра. — Сегодня. Лоренцо и Джулии. Что вы напечатали приглашения. Что вы сказали гостям приехать. Что вы изменили цифру у кейтеринга. Они уже знают про приглашения, но не знают про остальное.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете.

— Дорогая, — Эльвира улыбнулась самой тонкой из своих улыбок, — вы превышаете полномочия. Вы организатор. Вы организуете. Вы не судья.

— Я организатор свадьбы, — сказала Кьяра. — И мне нужно, чтобы эта свадьба состоялась. А для этого нужно, чтобы вы сказали правду.

— Правду, — повторила Эльвира. — Вы говорите о правде? Вы, которая скрывала от невесты лебедей? Которая скрывала от них мой звонок? Которая, насколько мне известно, нашла мою подпись на бумаге и тоже промолчала? Вы лгали им, милочка. Не меньше, чем я.

— Да, — сказала Кьяра.

Эльвира замерла. Она ожидала возражений, оправданий, слёз. Но не такого короткого «да».

— Я лгала, — продолжала Кьяра. — Вы правы. Я скрывала лебедей. Я скрывала ваш звонок. Я хотела уберечь их и сделала им хуже. Я это знаю. И я скажу им всё. Но я прошу вас, как мать, как человека, который любит своего сына, сделайте это первой.

— Я не обязана отчитываться перед нанятым персоналом.

— Вы не обязаны.

— И вообще, — сказала Эльвира, чувствуя, как внутри растёт то холодное, ровное и надёжное чувство, которое всегда приходило к ней в минуты опасности, как стальной каркас, — я оплатила половину торжества. Половину аренды, половину кейтеринга. Не забывайте об этом. Эти деньги я вложила не для того, чтобы мной командовала женщина с планшетом.

В воздухе повисла тишина.

— Понятно, — сказала Кьяра и встала. — Тогда решайте сами.

Она ушла. Эльвира осталась сидеть, глядя на озеро, на лодки, на медленно ползущую по воде тень облака. Руки у неё слегка дрожали. Она положила их на колени, одну на другую, и приказала себе успокоиться.

(Отступление о победах. Победа, достигнутая в споре, чаще всего напоминает горячую картошку: приятно держать в руках, но быстро понимаешь, что нужно куда-то девать.)

В час дня, на обеде, она сделала то, что собиралась сделать с самого начала.

Обед подали на главной террасе, под тентами, за длинным столом, где разместились все: тридцать восемь «дополнительных» гостей, музыканты, оркестр, падре Джованни, несколько членов общества таксидермистов, Джулия, Лоренцо, Нонна Ассунта, Томмазо и Кьяра. Стол ломился. Беппе Скуилаче, красный и мокрый, носился между кухней и террасой, неся блюда, на которых не было ни орехов, ни креветок. Атмосфера напоминала семейный праздник, который вот-вот перейдёт в семейный скандал.

Джулия сидела на краю стола, бледная и прямая. Лоренцо сидел напротив и смотрел в тарелку. Они не разговаривали. Они ни разу не взглянули друг на друга. Эльвира заметила это и почувствовала укол. Но этот укол только укрепил её решение.

Она встала. Постучала ложечкой по бокалу.

— Дорогие мои, — сказала она.

Разговоры стихли. Даже туба замолчала на середине фразы.

— Мне хочется сказать несколько слов. — Голос у неё был ровный, тёплый, поставленный. — Я очень рада видеть вас всех здесь. Вы пришли, чтобы разделить с нами радость. Но я считаю нужным сообщить кое-что, что, возможно, вас заинтересует. Организатор этого торжества, синьора Бенедетти, на протяжении двух недель скрывала от молодых ряд существенных обстоятельств. Она не сообщила им о двойной брони. Не сообщила о выставке. Не предупредила, что в зале будут стоять птицы. Она действовала у них за спиной.

Над столом пронёсся ропот.

— Я не хочу никого обвинять, — продолжала Эльвира. — Но я мать жениха. Я оплатила половину торжества. И я считаю, что человек, который обманывает клиентов, не может руководить свадьбой моего сына.

Она села. В воздухе зазвенела тишина, плотная и липкая, как варенье.

Кьяра сидела на другом конце стола. Лицо у неё было белое. Но она смотрела прямо на Эльвиру, без злости и без страха, и от этого взгляда Эльвире вдруг захотелось отвернуться.

— Это правда? — тихо спросила Джулия.

— Да, — сказала Кьяра.

— Вы мне говорили, что зал готов.

— Говорила.

— Вы лгали.

— Да.

Джулия закрыла глаза. Лоренцо сделал движение, будто хотел что-то сказать, но, как всегда, не нашёл слов и остался сидеть с открытым ртом, как рыба на берегу.

— Я вернусь к этому разговору, — сказала Джулия очень ровно. — Но не сейчас. Не здесь.

Она не сказала «вы свободны». Не сказала «вы остаётесь». Просто замолчала. И в этом молчании Эльвира услышала то, чего добивалась, но не ожидала услышать так громко: отсутствие защиты.

— Тогда, — сказала Эльвира, — думаю, будет разумно, если с сегодняшнего дня услуги синьоры Бенедетти больше не потребуются.

Никто не возразил. Томмазо вскочил, открыл рот, закрыл, сел. Нонна Ассунта положила вилку. Профессор Кастаньоли, сидевший на дальнем конце стола, медленно положил лупу рядом с тарелкой.

Кьяра встала.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я передам дела.

Она положила на стол планшет. Подумала. Забрала его обратно.

— Таблица остаётся у меня, — произнесла она. — Это моя работа. Всё остальное, лебеди, оркестр, цветы, ваше, синьора Гаспарини. Приятного аппетита.

Она вышла из-за стола. Не быстро, не медленно. Ровным шагом человека, который знает, что не оборачиваться — единственный способ остаться на ногах.

Томмазо сорвался с места и побежал следом.

(Отступление об увольнениях. Уволить человека легко, как отрезать ножницами верёвку. Трудно потом понять, что за верёвка это была и что на ней висело.)

К вечеру вилла гудела по-прежнему. Но Эльвира, сидя в отведённом ей номере на третьем этаже, у окна, с видом на озеро, чувствовала себя так, словно с неё сняли что-то важное, а взамен ничего не дали.

Снизу доносился смех. Мариза Бонетти рассказывала на лужайке очередную историю. Дамы из бридж-клуба играли в карты прямо в саду, и кто-то из них смеялся так заразительно, что заливалась и туба. Все были довольны. Все пришли на праздник, и праздник был.

— Всегда была властной, — донёсся голос Маризы, невнятный, сквозь стекло. — Знаете, ещё девочкой. Что скажет, то и делается. Бедный Лоренцо.

— Ну, она хотела как лучше, — ответил кто-то.

— Они все хотят как лучше.

Эльвира отошла от окна. Села на кровать. На тумбочке лежала салфетка из столовой, сложенная в форме лебедя: кто-то из горничных, видимо, делал их для украшения. Она взяла её, развернула, разгладила ладонью и снова сложила. Лебедь вышел кривой, с одним крылом выше другого, как левый листик на оливковой ветви.

Эльвира достала телефон. Набрала Лоренцо. Гудки. Ещё гудки. Сброс.

Она набрала ещё раз. Сброс.

Тогда она положила телефон на колени и посмотрела на свои руки, на пальцы в тонких кожаных перчатках, до сих пор не снятых, и вдруг поняла, что победила.

Это оказалось самым неприятным, что с ней случалось.