Меню, одобренное дважды

Лоренцо Гаспарини был гидрологом и понимал воду. Он мог по цвету ручья определить, сколько в нём известняка, по звуку реки сказать, какой будет паводок, а по тому, как плещется озеро у причала, догадаться, что где-то на глубине двенадцати метров лежит старый якорь. Единственное, чего он не умел понимать, — это бумаги. Бумаги текли мимо него, как вода мимо камня: он видел их, он даже на них опирался, но проникнуть в них никогда не пытался.

Поэтому, когда два месяца назад ему на почту пришло меню свадебного ужина, он написал: «Отлично, одобряю». Когда спустя неделю пришло второе, исправленное, он написал: «Тоже отлично, одобряю». Обе фразы он набрал с чистым сердцем и ясной головой, как человек, который ответственно подходит к браку.

А сегодня, в понедельник, в двенадцать дня, он сидел за длинным деревянным столом в трактире «Шесть ложек» под Луккой, жених, голодный и абсолютно счастливый, перед пятью накрытыми тарелками. Рядом с ним сидел Томмазо, стажёр организатора, худой юноша в слишком большой куртке, которого Кьяра прислала в качестве «глаз и ушей» с наказом: «Не пей, не ешь лишнего и записывай всё». Томмазо записывал. На коленях у него лежала толстая тетрадь, куда он заносил сведения с лихорадочностью человека, готового к тому, что любая мелочь однажды пригодится следствию.

— Запись первая, — шептал он. — Помещение: деревянный стол, свечи, на стене кабан. Кабан настоящий. Не лебедь. Хорошо.

— Томмазо, — сказал Лоренцо, — ты можешь есть. Это дегустация.

— Мне велено не есть лишнего.

— Это не лишнее, это пять блюд.

— Тогда я попробую только половину каждого. — Томмазо подумал. — Нет, лучше треть. — Он подумал ещё и записал: «Заметка: уточнить, сколько составляет треть пяти блюд».

Из кухни вышел хозяин трактира, а по совместительству шеф-повар и владелец кейтеринга, Беппе Скуилаче. Это был мужчина лет пятидесяти, широкий в плечах, мягкий в животе, с усами, которые он, казалось, не стриг, а воспитывал. Он носил белый фартук и несколько тайных обид на судьбу. А ещё Беппе был известен на всю Тоскану тем, что плакал над соусами. Не по какой-то особой причине. Просто соус, правильно сваренный, пробуждал в нём такие глубокие чувства, что без слёз получалось только у посредственности.

(Отступление о поварах. Хороший повар от плохого отличается не руками и не вкусом, а способностью верить, что обед может быть событием. Те, кто верит, часто плачут. Те, кто не верит, как правило, работают в столовых при заводах и вполне довольны жизнью.)

— Лоренцо! — Беппе раскрыл объятия, и фартук его заколыхался, как парус. — Мой мальчик! Жених! Я помню тебя вот таким! — Он показал рукой на уровне стола. — Ты тогда стоял на стуле и просил добавки.

— Здравствуйте, Беппе.

— Двести порций, как мама сказала, будет в лучшем виде! — Беппе вытер глаза, хотя ещё ничего не готовили. — А это что за юноша?

— Томмазо. Он записывает.

— Записывает? Вот и славно. Пусть запишет, что Беппе Скуилаче не подводил ни одной свадьбы в Лукке уже двадцать шесть лет.

Фраза про двести порций прошла мимо Лоренцо так же, как проходили мимо него все числа, не относившиеся к гидрологии. Если бы он вдумался, то заметил бы, что гостей будет сто шестьдесят. Но он был голоден, и мозг его в такие минуты работал только в одном направлении, в сторону тарелок.

Первой подали закуску: морской ассорти на льду, креветки, мидии, рапаны, тонкие ломтики осьминога с лимоном. Блюдо выглядело красиво и пахло так, словно море, смутившись, пыталось произвести впечатление. Лоренцо взял вилку. Он даже занёс её над креветкой. Он уже почти чувствовал на языке сладкую морскую влагу.

— Стой! — сказал Беппе.

Это было сказано так, как говорят «стой» люди, которые видели на дороге ребёнка, а за ребёнком грузовик. Лоренцо замер. Томмазо перестал писать. Даже кабан на стене, казалось, насторожился.

— Что? — спросил Лоренцо.

— Лоренцо Гаспарини, — медленно произнёс Беппе, и усы его дрогнули. — Ты забыл, как тебя зовут?

— Нет, — осторожно сказал Лоренцо. — Лоренцо.

— А твоя аллергия?

Тут Лоренцо наконец уронил вилку. Креветка осталась на льду, уставившись на него чёрным глазом. Он вдруг ясно вспомнил, и от воспоминания у него похолодели пальцы, как в двенадцать лет на дне рождения у двоюродного брата он съел одну-единственную ложку соуса. Потом все лица вокруг стали расплываться, горло вдруг перестало быть горлом, а мама в панике кричала в телефон, и кто-то поливал его водой, а кто-то совал под нос уксус, и только дядя Нандо, как ни странно, держал себя в руках и повторял: «Дышите, дышите».

Креветки. Морепродукты. А ещё кедровые орехи, которые в Тоскане клали в пасту, в десерты и, как подозревал Лоренцо, в душу.

— Я забыл, — сказал он. Голос у него вышел тоненький.

— Он забыл, — повторил Беппе, обращаясь к потолку. — Жених забыл, что умирает от креветок.

— Запись вторая, — прошептал Томмазо дрожащим карандашом. — Жених чуть не умер. Пока не умер. Кабан не при чём.

— Но я же одобрил меню! — воскликнул Лоренцо. — Дважды!

— Потому что не читал! — Беппе всплеснул руками. — Там же написано, мой мальчик! Креветки, мидии, паста с песто из кедровых орехов, десерт с пралине из кедровых орехов, и даже в пятом блюде кедровые орешки! В кедровых орешках у тебя, насколько я помню, особая индивидуальность!

Он сел на скамью и, к большому ужасу Томмазо, заплакал в свои усы. Слёзы были крупные, честные, поварские.

— Я помню, как это было, — сказал Беппе сквозь слёзы. — Мне было восемнадцать, я помогал матери на кухне. Ты посинел прямо у нас на глазах. Больше не хочу видеть такого. Никогда.

— Беппе, — сказал Лоренцо, — спасибо. Я не знаю, что сказать.

— Говорить нечего. Ты будешь жить. — Беппе высморкался в салфетку, свёрнутую в форме лебедя. — И, кстати, у тебя есть этот шприц? Тот, что носят с собой?

Лоренцо открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— В бардачке, — сказал он наконец. — Он лежит в бардачке. Я его туда положил, потому что в кармане он мялся.

Томмазо вскочил. Тетрадь упала на пол. Он молча ринулся из зала с таким видом, будто нёс на плечах судьбу Тосканы.

(Отступление об аллергиках. Люди с тяжёлой аллергией делятся на два сорта: те, кто носит шприц с собой всегда и боится всего, и те, кто оставляет его в бардачке и боится ровно до того момента, как кто-нибудь произнесёт слово «креветка». Лоренцо принадлежал ко второму сорту. Статистика, впрочем, говорит, что большинство людей принадлежит ко второму сорту. Статистика вообще очень злая.)

Через четыре минуты Томмазо вернулся запыхавшийся, с шприцем-ручкой в вытянутой руке, как с олимпийским факелом, и положил её на стол между креветками и осьминогом.

— Он на месте, — выдохнул Томмазо. — Я проверил срок годности. Он годен. До следующего марта. — Он помолчал. — Но я не знаю, как этим пользоваться.

— Надеюсь, никто не узнает, — сказал Лоренцо.

Они сидели так минут десять: жених, повар и стажёр, а между ними на столе лежала вещь, которая могла спасти жизнь. Потом Беппе вытер лицо, поднялся и сказал уже совсем другим голосом, деловитым и грозным:

— Так. Всё меняем. Креветок нет, орехов нет, осьминога нет, морской соус нет. Беппе Скуилаче никогда не отравлял жениха, и сейчас не начнёт. Через два дня пришлю новое меню. Ты его прочитаешь.

— Я прочитаю, — пообещал Лоренцо.

— Прочитаешь каждую строчку.

— Каждую.

— Вслух.

— Вслух, — согласился Лоренцо.

Когда они вышли на улицу, было уже по-осеннему светло и тихо. Томмазо шёл рядом, прижимая к груди тетрадь. Лоренцо смотрел на старую Лукку, на красные черепичные крыши и неторопливых прохожих и впервые за последние месяцы чувствовал себя так, будто ему только что показали собственное отражение. Оно оказалось не слишком лестным.

Он, учёный человек, привык разбираться в паводках, в наносах, в давлении подземных вод. И при этом он два месяца подряд ставил подпись под вещами, которые не читал. Договор с виллой он тоже, кстати, не открывал. Список гостей он подписал не глядя. Выбор оркестра, ресторана и даже маршрут свадебного кортежа решали за него другие люди, и он, как честный камень в потоке, не сопротивлялся.

Что ещё он не прочитал? Что ещё он одобрил, не понимая, что одобряет?

Вопрос был нехороший. Он поселился у Лоренцо где-то под рёбрами и остался там, тихий, прохладный, как рыба в глубокой воде. Лоренцо хотел бы выбросить его, но знал, что это невозможно. С такими вопросами, как с аллергией, приходится жить, пока не научишься читать мелкий шрифт.

— Томмазо, — сказал он, — скажи Кьяре, что я хочу посмотреть все документы. Все. Договор с виллой, список гостей, контракты с поставщиками.

— Всё? — переспросил Томмазо, и в голосе его прозвучал тихий ужас. — Но их там… — он начал считать на пальцах и, дойдя до восьми, сдался.

— Все, — повторил Лоренцо. — Я хочу знать, что я подписал. И заодно, — он вдруг улыбнулся, — что здесь делает кабан?

Томмазо открыл тетрадь и записал: «Вопрос о кабане остаётся открытым».