Чайник

Через три недели после квартального звонка Эйдан получил письмо.

Оно было тонкое, из белой бумаги, с зелёным логотипом налоговой службы в углу. Раньше такие письма он клал на гладильную доску, а потом на стол, а потом под кровать. Теперь он вскрыл конверт ножом для масла, прямо на лестничной клетке, стоя в носках, потому что услышал, как почтальон закрыл дверь внизу, и не смог ждать.

Внутри лежал листок. Он был короткий, вежливый и очень понятный: «Уважаемый мистер Фаррелл. По результатам рассмотрения вашей декларации сообщаем, что сумма к возврату составляет 142,00 евро. Перевод будет осуществлён на указанный вами счёт в течение пяти рабочих дней».

Эйдан прочитал это раз, потом ещё раз, потом подошёл к перилам и, перегнувшись, крикнул вниз:

— Лотта! Пришло!

— Что?

— Сто сорок два евро!

Из мастерской донёсся грохот, словно кто-то уронил весь ящик с ключами, потом радостный шведский возглас, и через десять секунд Лотта уже взбегала по лестнице с гаечным ключом в руке.

— Ты что-нибудь уже купил?

— Нет. Деньги придут через пять дней.

— Тогда я знаю, что ты купишь.

— Я тоже, — сказал Эйдан и неожиданно улыбнулся так широко, что у него заболели щёки.

За эти три недели случилось слишком много всего, чтобы сразу уложить в голове, и Эйдан вспоминал это кусками, по мере того как они приходили на память, как тёплые булки из духовки.

Мартена Вандерхагена отстранили в тот же день, к вечеру. На следующее утро юристы заблокировали его счета, а к концу недели комиссия по аудиту нашла в банковских выписках то, что искала: деньги из «Хартвелл Эдвайзори» не дошли никуда, где можно было бы увидеть услуги или результаты. Они уходили дальше, на другие счета, в другие страны, и всё это аккуратно прикрывалось слоями документов. Но самое главное нашли довольно быстро: подпись, договор и записка с жёлтого стикера. Мартен был уволен без компенсации, обязан вернуть сумму полностью, а материалы передали в органы, которые занимаются такими делами. Кристиан Видстранд, лишившись своих ботинок в переносном смысле, согласился сотрудничать и в течение двух дней рассказал всё, что знал. Что именно он рассказал, Эйдан не спрашивал. Это было уже не его дело, а дело людей, которые читают документы профессионально.

Три руководителя отделов, подписавшие перераспределения, получили выговоры, но были признаны введёнными в заблуждение. Рут из кадров, узнав, что от неё осталась «просто формальность», расплакалась и написала Эйдану письмо на четыре страницы с извинениями и приложенным рисунком оригами в виде журавля. Эйдан ответил, что всё в порядке, и повесил журавля на стену рядом с пятном в виде Италии.

Ядвига принесла папки в офис сама. Они лежали у неё в шкафу с банками, между огурцами и вишнёвым компотом, и когда Дагмар Эйкен попросила предъявить оригиналы, Ядвига пришла в девять утра с жёлтым Мирославом, открыла крышку и вынула стопку бумаг, пахнущих укропом. Эйкен взяла их двумя пальцами и очень внимательно посмотрела на Ядвигу.

— Вы нарушили регламент, — сказала она.

— Я мыла полы, — сказала Ядвига.

— Вы вынесли документы из архива.

— Я не выносила. Я прятала. Это другое.

Эйкен помолчала. Потом едва заметно улыбнулась и объявила, что в сложившихся обстоятельствах она не считает нужным включать это в отчёт. А Освальд назначил для Ядвиги внеочередную премию и торт. Торт она съела одна, на скамейке во дворе, в полной тишине, и, по свидетельству Колма, это был самый счастливый день в её жизни.

Колм, кстати, в тот же вечер вышел на дежурство сияющим. «Лестер» наконец выиграл. Один-ноль. На восемьдесят девятой минуте. Он рассказывал об этом всем, кто проходил мимо стойки, включая уборщицу, которая слушала его с терпением святой.

Освальд Мэйтланд остался руководителем подразделения, но изменился так, что его сначала не узнавали. Он перестал носить коричневые пиджаки, правда, не все: один, самый любимый, он сохранил «на торжественные случаи». Он стал читать документы и, к ужасу коллег, выяснил, что на половине встреч, которые он назначал, никто не знал, зачем собрался. Он отменил тридцать два еженедельных совещания и оставил три. Народ в офисе сперва не поверил, потом осторожно обрадовался. Один из сотрудников признался Эйдану на кухне, что чуть не заплакал.

Отдел операционной синергии не только не упразднили, но и реформировали. Теперь он назывался «Отдел контроля потоков», в нём было четыре человека (Эйдан, Беата и двое новых, которых они взяли сами), и главное, у него появилась цель, которую можно было измерить. В первый же квартал отдел вернул компании четыреста двенадцать тысяч евро. Освальд повесил это число на дверь, в рамке.

Эйдану предложили повышение. Настоящее, на два уровня выше, с большим кабинетом и отдельной кофемашиной. Он отказался.

— Почему? — спросил Освальд, искренне озадаченный.

— Потому что я хочу остаться тимлидом, — сказал Эйдан. — Мне нужно научиться. Я только начал.

— Учиться можно и на другой должности.

— Можно. Но здесь у меня Беата.

Освальд посмотрел на него долго и, кажется, понял. Он молча кивнул и записал что-то в блокнот: это был, вероятно, первый раз в его жизни, когда он записал решение, а не встречу.

Должность Эйдана за эти три недели не изменилась. Зато изменилось его понимание того, что это значит. Он по-прежнему не умел объяснить одной фразой, чем занимается отдел. Но теперь, когда его спрашивали, он отвечал: «Мы смотрим, куда уходят деньги, и если они уходят не туда, мы говорим об этом вслух». И это звучало как правда.

Деньги пришли в четверг.

Эйдан проснулся рано, открыл банковское приложение, и на экране светилась скромная строка: «Возврат от налоговой службы: 142,00 €». Он смотрел на неё долго. Потом оделся, взял велосипед и поехал в центр, к магазину на Генри-стрит, который присмотрел ещё две недели назад.

Магазин был маленький, с запахом кофе и пластика. Продавец, молодой человек с серёжкой в ухе, подошёл с вежливой улыбкой.

— Помочь?

— Мне нужен чайник, — сказал Эйдан.

— Какой?

— Хороший.

— У нас есть на литр, на полтора, на два. С подсветкой, с терморегулятором, со стальным корпусом…

— Любой, — перебил Эйдан. — Главное, чтобы он закипал.

Продавец моргнул. В его практике это была, наверное, самая простая и самая странная просьба за год.

— А вы… для себя?

— Да, — сказал Эйдан. — Это первый.

— Поздравляю, — сказал продавец. Он, видимо, не знал, что ещё сказать. — А вам красный или стальной?

Эйдан задумался. Перед ним стояли два чайника. Один холодный, блестящий и строгий. Другой красный, круглый и немного смешной, как человек, который не боится выглядеть смешным.

— Красный, — сказал он.

Он заплатил. Остаток денег, двадцать три евро и сорок центов, потратил на упаковку чая «Барри» и банку печенья. Он нёс чайник из магазина в обеих руках, как несут новорождённого, и на улице один прохожий невольно улыбнулся ему и придержал дверь.

Дома он поставил чайник на стол. Потом налил в него воды, поставил на подставку и нажал кнопку. Раздался тихий щелчок, под крышкой загорелся голубой огонёк, и через две минуты чайник забулькал, зашумел, тихо запел и выключился.

Эйдан стоял и слушал. Это был самый торжественный звук, который он когда-либо слышал на своей кухне.

На следующий вечер у него был ужин.

Гостей собралось одиннадцать человек. Шесть стульев Эйдан одолжил у Мойры, два принёс Фергюс, который пришёл вместе с Агнешкой, и каждый из них притащил по пирогу. Освальд явился в самом торжественном из пиджаков, в тёмно-коричневом, и привёл свою жену, робкую маленькую женщину по имени Мэри, которая никогда раньше не слышала, что у мужа есть коллеги. Мама приехала накануне и с утра командовала на кухне, как адмирал. Мойра принесла кота. Баланс сидел в углу на подоконнике и осматривал помещение с видом инспектора.

Лотта пришла последней и с сюрпризом. Она внесла на плече что-то большое и круглое, завёрнутое в мешковину, и торжественно поставила на стол.

— Что это? — спросил Эйдан.

— Открой.

Он снял мешковину. Внутри лежало то самое колесо. Не от велосипеда, а чёрное, плоское, тяжёлое: две половинки сковороды «Бабушка», которые Лотта неведомо как подобрала и скрепила тонкой полосой меди, не чтобы чинить, а чтобы повесить. Сверху она закрепила крючок. А по краю, красной краской, по ободу, её тонкой кисточкой были выведены слова.

«Бабушка. Пять евро. Блошиный рынок. Одиннадцать ужинов».

— Лотта, — тихо сказал Эйдан.

— На стену, — сказала Лотта. — Рядом с Италией.

Он повесил. Пабло прилетел из Валенсии утром, с Инес, красивой, смешливой женщиной, которая сразу полезла помогать Эйлин на кухне и через час уже называла её «тётя Эйлин». Пабло принёс бутылку вина и тостер, новый, в коробке.

— Я знаю, что ты хотел сам, — быстро сказал он. — Но это не чайник. Это тостер. Это совсем другое.

— Пабло, — сказал Эйдан.

— Что?

— Я куплю его сам. Только скажу, когда.

— Договорились, амиго, — сказал Пабло и вдруг обнял его так, что у Эйдана хрустнули оба плеча. — Но тостер оставь. Ради тоста, который не горит.

Они ели до полуночи. Ели, смеялись, перебивали друг друга, рассказывали о том, как всё было. Мойра рассказала, что она теперь ведёт два кружка вместо одного, потому что к ней записались одиннадцать человек из «Мерривейла». Фергюс сообщил, что подал декларацию. Агнешка сообщила, что нажала на калькулятор. Освальд встал и произнёс речь. Она длилась сорок минут, и никто не пожалел.

Эйлин вынесла из кухни огромное блюдо. На нём лежал омлет. Огромный, золотистый, свёрнутый вдвое, на тридцать человек.

— Ужин номер одиннадцать, — торжественно объявила она. — Для праздника.

— Это не одиннадцатый, мам, — сказал Эйдан.

— А какой?

— Я не знаю. Я перестал считать.

Мама вытерла глаза уголком передника.

— Вот это, милый, — сказала она, — и есть взрослая жизнь.

Беата сидела в углу, у окна, с красной кружкой с отбитой ручкой. Она ела мало, говорила ещё меньше, но то и дело поднимала глаза и смотрела на Эйдана, как на человека, которого хочет запомнить. Один раз, когда он проходил мимо с очередным пирогом, она осторожно коснулась его рукава.

— Эйдан.

— Да?

— Пойдём на минуту.

Они вышли на лестничную клетку. Внизу шумела мастерская: кто-то ещё не расходился. Беата достала из кармана кофты ноутбук, крошечный, потёртый, открыла и повернула экран к нему.

— Что это?

— Новая таблица, — тихо сказала она. — Не наша. Общая, внутри компании. Я нашла её сегодня днём. Доступ у меня остался, потому что Освальд забыл его отключить. Он, кажется, и не помнит, что дал.

Эйдан смотрел на строки. Это были проводки. Другой код, не ОС-7. Другое название: «ОС-9». Дата: вчера. Сумма: восемьдесят семь тысяч евро. Получатель: «Хартвелл Эдвайзори». И в углу листа, на скане платёжки, под подписью, которой Эйдан не знал, стоял круглый штамп с единственной буквой.

«Х».

— Это после Мартена, — прошептал он.

— Это после Мартена, — подтвердила Беата. — Его уже нет в системе. Кристиана тоже. Но платёж прошёл. Вчера. Подписан тем же штампом.

— Значит, Мартен был не главный.

— «Эта схема не моя», — тихо процитировала она.

Эйдан молчал. Внизу шумела мастерская, наверху кто-то смеялся, кот на подоконнике вдруг спрыгнул с шорохом. В квартире звенела посуда, и мама пела что-то на ирландском.

— Беата, — сказал он. — А ты видишь, кто за ним?

— Нет, — сказала она. — Но я оставила комментарий.

Она провела пальцем по экрану, и на строке «ОС-9» мигнул красный треугольник. Эйдан наклонился и прочёл, как в первый раз, почти беззвучно:

«Кто это такие».

И чуть ниже, другим цветом, её рукой:

«Теперь мы знаем, куда смотреть».

Эйдан поднял глаза. Лестница была тёмной, а в дверях квартиры горел тёплый свет, и в этом свете кто-то снова смеялся. Он вспомнил слова, которые шесть лет подряд говорил маме, хозяйке квартиры и зеркалу.

— Мы разберёмся, — сказал он.

Беата смотрела на него. Потом, очень тихо, одним уголком рта, улыбнулась.

— Ты же всегда так говоришь.

— Да, — сказал Эйдан. — Но в этот раз я не вру.