Феликс. Карандаш на полях

«21-й — нет. Здесь вы ошибаетесь».

Я перечитал это в девять ноль-ноль, держа в руках чужие ноты, и в первую секунду почувствовал то, что обычно чувствую, когда мне возражают: холодную, узкую, знакомую злость. Меня учили, что композитор не ошибается, а ошибаются исполнители. Это не высокомерие, это просто порядок вещей, как то, что вода мокрая.

Потом я сел за рояль, положил левую руку на аккорд и сыграл двадцать первый такт сначала моим пальцем — пятым, как я написал, — а потом её, четвёртым, как она предложила красным карандашом.

Её палец был лучше.

Он не был вообще лучше. Он был лучше именно здесь, в этой руке, в этом месте, с этой октавой: он давал ладони упасть на аккорд чуть мягче, и бас не звучал, как удар по крышке гроба. Я сыграл два раза. Три. Четыре. Потом откинулся на спинку стула и некоторое время смотрел в потолок, где, если присмотреться, давно трескалась штукатурка.

Я не привык проигрывать людям, которых не видел. Это даже не обида, это какое-то особое ощущение пустоты: как будто споришь с эхом, а оно оказывается правым.

Беда моя в том, что я слышу в музыке только собственный замысел. Это не фраза из какого-нибудь манифеста, это диагноз. Когда кто-то играет мою пьесу, я слышу, чем он отличается от того, что звучит у меня в голове. Когда кто-то играет чужую, я слышу то же самое: чем это отличается от того, как бы сделал я. Я почти никогда не слышу, чем исполнение хорошо. Только чем оно не такое. И вот эта К., которая оставляет красные пометки на полях чужого текста и вежливо говорит «вы ошибаетесь», — первый человек за много лет, чью игру я не сразу сравниваю с собой.

Я достал карандаш — мягкий, чёрный, 2В, самый любимый — и написал на полях рядом с её красным:

«Вы правы. Четвёртый. Признаюсь роялю и вам».

Потом подумал, перечеркнул «роялю и вам» и написал «роялю, а вам — только на бумаге, чтобы не зазнавались».

Потом перечитал её второй вопрос. «Что вообще значит — играть правильно?»

Я думал минут пять. Рояль стоял молча, как будто тоже ждал. Потом написал первое, что пришло, быстро, как пишу всегда, когда не хочу, чтобы голова вмешалась:

«Для меня "правильно" — это когда играют то, что я услышал. Я это понимаю: это нехорошо. Но другого ответа у меня нет. Зато у вас есть: вы слышите то, что не слышу я. Это, видимо, и есть "правильно" для двоих. Ф. М.»

Я посмотрел на эти строчки и подумал: надо переписать, это звучит как признание. Но в десять ноль-пять в дверь постучали, и я так и оставил.

Это был Йозеф.

Йозеф Хаслингер — настройщик консерватории. Ему семьдесят один год. Он невысокий, широкий, с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, которые за пятьдесят лет работы научились слышать то, что не слышит ни один камертон. Пахнет он канифольным лаком и мятными леденцами, которые держит за щекой весь день, как старый морской волк табак. Приходит он без предупреждения: у него «дыхание рояля», как он это называет, по расписанию, которое знает только он.

— Мой мальчик, — сказал он с порога вместо приветствия. — У тебя рояль врёт в ля.

Я поперхнулся.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю всё про роялей, которые тут стоят. Они мне жалуются. — Он поставил на пол чемоданчик, щёлкнул замочками, и в комнате запахло клеем, фетром и стариной. — Мари сказала мне, что в записках на пюпитре кто-то пишет про ля второй октавы. Мари убирает эту комнату, Мари читает всё, но делает вид, что не читает. Я пришёл проверить. Если слух у этой особы действительно такой, нам всем пора на пенсию.

Я промолчал. Узнал только, что записки читаю не один я. Оказывается, у нашей комнаты есть ещё один читатель, и зовут его Мари.

Йозеф снял с рояля крышку, постучал вилкой по струнам, поцокал языком, и через сорок минут ля второй октавы звучало как ровный золотой гвоздь, вбитый в воздух. Я стоял рядом и чувствовал себя человеком, который три года жил с привычным шумом и только теперь услышал тишину.

— Кто она? — спросил Йозеф, закрывая футляр. Спросил так, между делом, но глаза у него были острые.

— Я не знаю.

— Это хорошо. — Он улыбнулся своей печёной улыбкой. — Нельзя знать человека, пока ты не услышал, как он играет. А ты её уже слышал, просто не знал. Рояль после неё — как комната после человека: что-то остаётся.

Он посмотрел на банкетку и вдруг шагнул к ней, постучал костяшками по крышке и склонил голову набок.

— Скрипит, — сказал он. — Скрипит с тех пор, как здесь утром сидела одна девочка. Давно. Лет двадцать… Она всё писала карандашом, на нотах, на полях, на ладони, один раз на подоконнике. Мари её выгоняла, она возвращалась. Потом вдруг ушла посреди года. Я до сих пор не понял почему. — Он постучал ещё раз и нахмурился. — Гулкая какая. Как тыква. Надо бы как-нибудь заглянуть.

— Не сегодня, — сказал я.

— Не сегодня, — согласился Йозеф и подмигнул. — Когда рояль скажет.

Он ушёл, оставив после себя запах мяты и тишины, а я долго сидел и смотрел на банкетку. Мне почему-то показалось, что она на меня смотрит.

Внизу Мари, не поднимая головы от журнала, подвинула ко мне вазочку.

— Печенье?

— Я не…

— Берите. Для нервных.

Я взял. Оно оказалось овсяным, немного пересушенным и таким знакомым, что я остановился на полпути к двери. Вот чем пахло в 214 по утрам. Не только мокрыми листьями. Овсянкой. Кто-то приходил в мою комнату с этим печеньем в кармане. Я посмотрел на Мари. Мари смотрела в журнал так сосредоточенно, что было ясно: она только что сделала то, чего делать не собиралась.

В субботу в двенадцать я принёс Вальднеру папку.

Я собирал её ночами всю неделю. Трудно сказать, насколько это оказалось унизительным: выложить на стол всё, что копил четыре года. Наброски для квартета, который не закончил, две странные песни без слов, этюд, который в двадцать лет казался шедевром, а теперь выглядел смешным. Четыре года моей жизни, сложенные в одну картонную папку с резинкой.

— Всё? — спросил Вальднер. Он перелистывал страницы медленно, как человек, который любит бумагу, и иногда прикасался пальцем к какому-нибудь такту, будто пробовал на вкус. — Вы уверены, что всё?

— Всё, что готово, — сказал я.

Это была ложь, и я сам удивился, как легко она вышла. В кармане у меня лежал один сложенный вчетверо лист, на котором я за последние две недели написал первые такты новой пьесы. Той самой, для одного рояля. Я пока не называл её никак. Но она писалась у меня не как другие: не сочинялась, а слушалась. Она жила в классе 214, между девятью и одиннадцатью, рядом с красным карандашом и стёртыми записками, и я вдруг понял, что не хочу, чтобы к ней прикасались чужие руки. Даже такие хорошие, как у Вальднера.

— Хм, — сказал он, закрывая папку. — Любопытно. Вы пишете суше, чем раньше. Строже. Это хорошо. — Помолчал. — Но в некоторых местах слышится влияние. Вот здесь, в этой песне. Вы почти повторили мою тему из третьей пьесы «Утренних песен». Неосознанно, конечно. Это не страшно. Все мы вырастаем из кого-то.

Я растерялся. Я ничего такого не слышал, но возразить не посмел.

— Папку я оставлю у себя, — сказал Вальднер. — Для кафедрального архива. Вы не возражаете? Мы фиксируем работы перспективных студентов. На случай, если понадобится показать комиссии.

Я кивнул. Я всегда кивал. Но, закрывая за собой дверь, вдруг подумал о том, что за четыре года ни разу не видел, чтобы кафедральный архив кому-нибудь что-нибудь вернул.

И ещё одна мысль, странная и неуместная, пришла мне по дороге по лестнице. Все работы Вальднера после «Утренних песен» были умнее, суше и холоднее. Правильнее. Безупречнее. Как будто «Песни» написал один человек, помоложе, потеплее, чуть растерянный, а всё остальное — другой. Я часто думал об этом и никогда не думал вслух.

Я вернулся в 214 ближе к двум: Мари сказала, что после обеда класс свободен. В комнате было пусто и тихо. Я сел на стул, достал из кармана тот самый вчетверо сложенный лист, развернул, разгладил на колене. Это были всего-навсего первые двенадцать тактов. Несколько фраз, в которых я не знал, чего больше: тишины или вопроса.

Я впервые в жизни чего-то не отдал.

Я не знал, смелость это или трусость. Не знал, почему именно это, почему сейчас. Но почувствовал вдруг, что у меня за ребрами что-то стало лёгким, как лист бумаги, который отпускаешь на сквозняк.

Я встал, подошёл к пюпитру и взял блокнот. Её красный карандаш лежал рядом с моим, как два зуба одной челюсти. Я постоял над листком, а потом приписал внизу, под своим вчерашним признанием, совсем коротко:

«А вы, К.? Вы играете Брамса потому что хотите или потому что вам велели?»

Подумал и добавил:

«Простите. Это не придирка. Это любопытство. У меня их немного».

И положил карандаш поверх.