Запертые двери

Морин Кобб просыпалась в шесть без будильника уже двадцать два года и за двадцать два года ни разу не опоздала в лавку. В ту пятницу она вышла из дома в семь двадцать, в сером пальто поверх серого кардигана, с зонтиком, хотя неба не было видно из-за тумана, и с тяжёлым, липким чувством под рёбрами, которое не прошло за ночь.

Она плохо спала. Ей снилось, что она записывает в журнал сверок цифры, а цифры расползаются из-под карандаша, как муравьи, и она никак не может их поймать.

Туман над Марлоу-стрит был такой густой, что лавку она увидела, лишь подойдя вплотную. Витрина тёмная. Лампа, которую Оскар всегда включал в семь, чтобы «прохожие знали, что мы живы», не горела. Морин остановилась на брусчатке и несколько секунд просто смотрела на стекло, в котором отражалась она сама — маленькая, серая, с зонтиком, будто вырезанная из газеты.

«Проспал», — сказала она себе. Оскару семьдесят четыре. Люди в семьдесят четыре имеют право проспать.

Она достала из сумочки ключ от входной двери — обычный, латунный, ничем не похожий на тот, другой, что висел у неё на отдельной цепочке под кофтой, — и вставила его в замок. Ключ повернулся. Но дверь не поддалась.

Морин нажала сильнее. Дверь стояла, как стена, и она сразу поняла почему: изнутри был задвинут засов. Большой железный засов, который Оскар задвигал, только когда оставался ночевать наверху, в своих двух комнатах над лавкой. То есть каждую ночь. Но каждое утро в семь он его отодвигал.

— Мистер Ренвик! — Она постучала в стекло, сначала осторожно, потом кулаком. — Мистер Ренвик, это Морин!

Колокольчик за дверью звякнул от её ударов, тонко и беспомощно. Больше — ни звука.

Она отступила на середину улицы и запрокинула голову к окнам второго этажа. Шторы в спальне были раздвинуты. Шторы раздвинуты, а света нет. Оскар никогда не раздвигал штор, пока не оденется, потому что, как он говорил, «в моём возрасте утро — дело интимное».

Кто-то тронул её за локоть, и Морин вскрикнула.

— Простите! Простите, мисс Кобб, я не хотела вас пугать.

Это была Гвендолин Ренвик — без шляпки, с мокрыми от тумана волосами, в пальто, накинутом прямо на домашнее платье.

* * *

Гвендолин не собиралась выходить так рано. Она снимала две комнаты в пансионе миссис Хоббс напротив церкви и обычно приходила в лавку к девяти, когда дядя уже успевал выпить две чашки чая и поссориться с газетой. Но в семь двадцать её разбудил телефонный звонок в холле пансиона, миссис Хоббс постучала в дверь и сказала, что звонили ей, но повесили трубку, едва услышали, что она спит.

— Мужчина? Женщина? — спросила Гвендолин.

— Кто ж его знает, милая. Голос такой, будто через платок говорили. Сказали только: «Передайте мисс Ренвик, пусть поторопится».

Она оделась за три минуты. Всю дорогу через туман убеждала себя, что это глупая шутка, что в маленьких городках люди скучают и развлекаются как могут. И всю дорогу видела перед собой дядино лицо вчера вечером, когда он провожал взглядом Тобиаса Лейна. Такого лица у него не было даже тогда, когда он писал ей в Лондон. А письмо то было странное.

«Приезжай, Гвен. Мне нужен человек, в котором течёт моя кровь. Здесь есть дело, которое я должен закончить, и я не хочу заканчивать его один».

Об инвентаризации там не было ни слова. Инвентаризацию он придумал уже потом, для всех остальных.

— Засов, — сказала Морин, и голос её дрожал. — Он задвинул засов и не отвечает. Шторы раздвинуты, а света нет. Мисс Ренвик, так не бывает. Он так никогда не делает.

— А задняя дверь? Со двора?

— Там обычная щеколда и замок. Ключ от него только у мистера Ренвика.

Гвендолин обернулась, ища глазами кого-нибудь, кого угодно, и из тумана, будто в ответ, вынырнула высокая сутуловатая фигура в старом твидовом пальто.

Эдвин Хейл шёл к восьми. Он пришёл в семь сорок пять, потому что никогда в жизни никуда не опаздывал, и ещё издали понял, что что-то не так. Две женщины на пустой улице перед тёмной витриной. Одна с зонтиком, другая без шляпки. Обе смотрели на него так, как смотрят на врача, появившегося на пороге прежде, чем его позвали.

— Засов изнутри, — сказала Гвендолин вместо приветствия. — Он не отвечает.

Эдвин ничего не спросил. Он подошёл к двери, постучал — три коротких удара, два длинных, как стучал к Оскару уже сорок лет, — и приложил ухо к стеклу. Потом присел, откинул латунную крышку почтовой щели и заглянул внутрь.

— Морин, — сказал он ровно, — у вас есть шпилька? Длинная, для шляпки.

Морин вытащила из шляпки шпильку с перламутровой головкой, и Эдвин взял её так, как хирург берёт скальпель. Он не носил с собой инструментов уже два года. Но пальцы помнили. Пальцы всегда помнят.

Он загнул кончик шпильки крючком, просунул руку в щель по локоть, повернул запястье под углом, от которого у него самого хрустнуло в плече, и нащупал холодное кольцо засова. Его Эдвин тоже поставил сам, двадцать пять лет назад, и помнил, что засов заедает, если тянуть прямо, и послушно идёт, если сначала чуть приподнять. Он приподнял. Потянул. Засов с сухим скрежетом отъехал в сторону.

Дверь открылась. Колокольчик над ней звякнул, как всегда, приветливо и неуместно.

В лавке пахло воском и лавандой. И было очень тихо. Не так тихо, как бывает в пустом помещении, а так, как бывает в помещении, где кто-то затаил дыхание.

— Оскар! — позвал Эдвин.

Никто не ответил.

Он включил свет. Лавка была точно такой, какой он оставил её вчера: витрина с часами, прилавок, шкаф с серебром, китайская ваза, которую Оскар никогда бы не продал, даже если бы за неё предлагали полгорода. На крючке за прилавком висел седьмой ключ — латунный, тяжёлый, с выгравированной на головке буквой «Р». Эдвин задержался возле него на миг. Ключ висел ровно, неподвижно, как висел каждый день двадцать лет.

— Я посмотрю наверху, — сказала Гвендолин и, не дожидаясь ответа, бросилась к узкой лестнице в углу.

Эдвин и Морин слышали, как скрипит пол над их головами, как открываются двери спальни, потом гостиной. Через минуту Гвендолин сбежала вниз. Лицо у неё было белое.

— Его там нет. Постель застелена. На ней никто не спал.

— А дверь во двор? — спросил Эдвин.

Он прошёл по коридору мимо задней комнаты, не глядя на неё, — так человек отводит взгляд от того, чего боится, — и открыл маленькую дверь в подсобку, а из неё — во двор. Дверь во двор была закрыта на щеколду. Но не заперта. Ключ торчал в замке изнутри.

Эдвин долго смотрел на него. Потом закрыл дверь и вернулся в коридор.

И только тогда позволил себе взглянуть на дубовую дверь, окованную изнутри железом.

Из-под неё тонкой жёлтой полоской пробивался свет. Свет лампы под зелёным абажуром.

— Он там, — прошептала Морин. — Господи, он там просидел всю ночь, а мы тут…

Она бросилась к двери и заколотила в неё обоими кулаками.

— Мистер Ренвик! Мистер Ренвик, откройте! Пожалуйста!

Тишина.

Эдвин мягко отстранил её и наклонился к латунному счётчику над замочной скважиной. Он знал, что увидит. И всё же, когда увидел, почувствовал, как что-то холодное медленно, очень медленно спускается по его позвоночнику.

Тысяча четыреста семнадцать.

Та же цифра, которую он вчера в шесть часов две минуты собственноручно выставил, заперев дверь своим ключом. Та же цифра, которую Морин записала в журнал, указав минуты. С того момента механизм не поворачивался ни разу. Ни снаружи, ни изнутри. Ни одним из семи ключей.

Дверь не открывали всю ночь.

А из-под неё светил свет лампы, которую кто-то включил уже после того, как её заперли.

— Морин, — сказал Эдвин тихо. — Ваш ключ при вас?

Она смотрела на него так, будто не понимала вопроса. Потом медленно, дрожащими пальцами, вытянула из-под кофты тонкую серебряную цепочку. На ней покачивался ключ — такой же, как у Эдвина, как у Оскара на крючке, как ещё четыре у четырёх других людей в Марлоу-Кроссе.

— Я никогда никому его не давала, — прошептала она. — Никогда, мистер Хейл. Вы же мне верите?

— Открывайте, Морин.

Ключ вошёл в скважину. Гвендолин за их спинами зажала рот ладонью. Туман за окнами лавки вдруг показался Эдвину очень густым и очень далёким, будто весь Марлоу-Кросс растворился в нём и на свете остались только они трое, коридор, дубовая дверь и маленькая латунная цифра, которая вот-вот должна была перевернуться.

Механизм щёлкнул.

Тысяча четыреста восемнадцать.