Колонки и остатки

Марго Дэлримпл считала всю жизнь, сколько себя помнила.

В шесть лет она считала ступеньки на лестнице их дома в Такоме — четырнадцать — пока отец, вернувшись из бара, долго возился с ключом внизу. Если досчитать до четырнадцати и обратно, пока ключ не повернётся, вечер будет спокойным. Это было правило. Оно работало не всегда, но чаще, чем не работало, и маленькая Марго усвоила главное: мир, в котором есть числа, менее страшен, чем мир, в котором их нет. В числах нельзя соврать. Можно ошибиться, но ошибку всегда можно найти, если идти по столбику сверху вниз, медленно, строка за строкой.

Сорок лет спустя её за это умение нанимали люди, которые хотели найти чужую ошибку — или чужую ложь. Страховые синдикаты, банки, иногда прокуратура. Судебный аудит. Она приходила в компанию, садилась за чужой стол, открывала чужие книги и шла по столбикам. Её не любили нигде. Это её давно перестало задевать.

Теперь она сидела под навесом из еловых лап, прижав к груди запястье, которое пульсировало в такт сердцу, и шла по столбикам снова.

Они остановились за час до темноты, пройдя, по её подсчёту, около шести миль. Дуэйн сказал «девять». Кесса промолчала. Марго доверяла молчанию Кессы больше, чем цифрам Дуэйна, и это её раздражало, потому что Кессе она не доверяла вовсе.

Место для ночлега выбрала Кесса: низкая терраса над рекой, под старой елью, чьи нижние ветви ложились на землю шатром. Под ними было почти сухо. Кесса и Дуэйн нарубили лапника, настелили его толсто, в две ладони, затянули вход фольгированным одеялом. Виктор развёл огонь с одной спички — Марго видела, как он это сделал, и не поняла как. Тим таскал хворост, пока не начал шататься, и тогда Кесса отобрала у него охапку и велела сесть.

Потом Кесса раздавала еду.

Марго смотрела на её руки. Она всегда смотрела на руки, а не на лица: лица учатся лгать рано, руки — почти никогда. Кесса открыла одну банку фасоли на пятерых и разделила её — неровно. Дуэйну, который тащил самый тяжёлый рюкзак, досталось больше. Тиму — чуть больше среднего. Виктору и Марго — средне. Себе Кесса положила последней, и Марго не успела увидеть сколько.

— Почему неравно? — спросила Марго.

Все посмотрели на неё. Кесса не посмотрела.

— Кэссиди несёт сорок фунтов, — сказала она. — Он тратит больше. Мальчик растёт и мёрзнет сильнее нас. Это не про справедливость. Это про то, чтобы все дошли.

— Это именно про справедливость, — сказала Марго. — Как только вы начинаете делить по тому, кто сколько заслужил, — вы начинаете решать, кто важнее. Сегодня вы решили, что важнее Кэссиди, потому что он несёт груз. Завтра вы решите, что важнее тот, кто полезнее. Послезавтра — что кто-то уже не так важен, потому что всё равно не дойдёт.

Стало тихо. Виктор медленно поднял голову.

— Равные доли, — продолжила Марго, и голос её звучал сухо, без всякого выражения, как голос, зачитывающий отчёт. — Это единственная система, которую никто не сможет оспорить. Когда станет совсем плохо, а станет, вы знаете это лучше меня, — люди будут смотреть друг другу в миски. Если доли будут разными, начнутся вопросы. Если одинаковыми — вопросов не будет.

— Когда станет совсем плохо, — ответила Кесса, — люди будут смотреть не в миски, а на того, кто упал первым. И если упадёт тот, кто тащит консервы, — есть будет нечего никому. Одинаковыми.

— Вы решаете за всех.

— Кто-то должен.

— Именно это меня и беспокоит, — сказала Марго.

Дуэйн крякнул и отставил банку.

— Могу и меньше есть, — сказал он с обидой. — Мне не жалко.

— Ешь, — сказала Кесса. — Это не просьба.

Он доел. Марго тоже доела свою долю, медленно, растягивая, считая ложки. Семь. Больше спорить она не стала. Не потому, что согласилась. Спор, который нельзя выиграть сейчас, надо отложить до того момента, когда у тебя будут документы. Этому её научила работа.

Документы у неё были. Не здесь — в сейфе в Анкоридже и в облаке, до которого отсюда было так же далеко, как до Луны. Но она их помнила. Она всегда помнила документы лучше, чем лица.

Страховой синдикат «Грейлинг» нанял её в июле. Северная авиакомпания «Northgate Air Supply», владелец — Гарт Уэйленд. Четыре самолёта. За четыре года — три страховых случая: один «Бивер» сгорел в ангаре, один «Сессна» ушла под лёд при посадке на озеро, один повреждён при рулёжке и списан. Все три — застрахованы по стоимости, заметно выше рыночной. Все три — без погибших, что было удачей, и без свидетелей, что было ещё большей удачей. Синдикат выплатил. Потом синдикат начал считать.

А весной Уэйленд застраховал «Старую Мэй». «Оттер» шестьдесят какого-то года выпуска, на котором налётано больше, чем на половине самолётов Аляски вместе взятых. Застраховал на сумму, за которую можно было купить два таких.

Марго летела на Четырнадцатую не только из-за самолётов. У буровой были свои вопросы к Northgate — счета за топливо и доставку, которые не сходились с тоннажем. Но в Кобальт-Крике она попросила бортовой журнал не случайно. И последнюю страницу рассматривала не случайно. Подпись механика. «Д. Ренфро, Беттлс». Она записала это имя. Первое, что она сделает, когда доберётся до телефона, — проверит, есть ли у Федерального управления гражданской авиации лицензированный механик с таким именем в Беттлсе.

И ещё одно. На листе загрузки, который она мельком видела в конторе, у пятого места стояло не имя рабочего с буровой. Там стояло «Р. Коул — Northgate». Сотрудник компании. Который не полетел. Которого Уэйленд назвал «рабочим с Четырнадцатой, простыл».

Марго посмотрела через костёр на Кессу. Пилот Northgate. Десять лет в компании. Человек, который утром не смог прямо ответить про маяк. Человек, который настаивал бросить самолёт — единственную улику — и уйти как можно дальше. Там, на полях, утром Марго написала одно слово: «маяк». Теперь рядом с ним она мысленно поставила ещё одно — и ей было неприятно это слово, потому что за последние сутки она видела, как Кесса Мёрфи посадила падающую машину на четыреста футов гальки и вытащила из неё четверых живых людей.

Но так она работала. Она не выбирала, кого подозревать. Она шла по столбику.

Тим сидел напротив, завернувшись в одеяло из фольги, которое шуршало при каждом движении, и смотрел в огонь. Ему не было и семнадцати. На вид — меньше. Он жевал свою долю фасоли так, будто это было что-то, что можно распробовать. Марго вдруг вспомнила Лили в шестнадцать — ту же нелепую худобу, тот же взгляд исподлобья, ту же манеру сидеть, обхватив колени, будто можно сделаться меньше и тогда тебя не заметят. Лили было двадцать, она жила в Портленде и звонила матери на Рождество и в день рождения. После развода — только так. Марго понимала почему. Она всегда понимала почему. Это ничего не меняло.

— Как рука? — спросил Тим, заметив её взгляд.

Марго моргнула. Она не ожидала вопроса.

— Болит, — сказала она.

— У меня тоже, — сказал Тим. И вдруг улыбнулся, криво и неуверенно. — Мы с вами как пара. Однорукие.

Марго не нашлась что ответить. Она кивнула и отвела глаза. Где-то внутри, в месте, где обычно не было никаких чисел, что-то дрогнуло и тут же затихло.

Ночью она не спала. Запястье горело, лапник колол через куртку, Дуэйн храпел — теперь уже без присвиста, тяжело и глухо, как храпят очень уставшие люди. Марго лежала с краю, у самого входа, и видела сквозь щель в одеяле угли костра.

Около полуночи Кесса поднялась и вышла. Марго слышала, как она ходит у огня, как щёлкает крышка ящика. Марго приподнялась на локте.

Кесса сидела у костра и ела. Точнее — делала вид, что ест. Марго видела: на крышке банки, служившей ей миской, лежало три ложки фасоли. Три. Марго досчитала свою долю до семи. Кесса ела медленно, по половине ложки, потом отставила крышку, достала из кармана сухарь, посмотрела на него — и положила обратно в ящик. Не в карман. В общий ящик.

Потом она подкинула в огонь два полена и вернулась под ель, переступив через Марго так аккуратно, что не задела её даже краем куртки.

Марго лежала и смотрела в темноту.

Три ложки. Сухарь — обратно в общий запас. Если Кесса ела так с первого дня, то её собственная доля была меньше половины средней. При её весе, при работе, которую она делала больше всех, — это означало, что через неделю она начнёт слабеть. Через две — может не встать.

Человек, который собирается сбежать с деньгами, не отдаёт свою еду. Человек, который прикрывает хозяина, не голодает ради пассажиров. Столбик не сходился.

Марго достала папку, нашла на ощупь страницу и в темноте, наугад, криво, поставила после слова «маяк» вопросительный знак. Потом ещё один — рядом с тем словом, которое она только что поставила мысленно.

А потом, неожиданно для себя, она начала считать. Не еду и не мили. Просто считать, как в детстве, — до четырнадцати и обратно. Шёпотом, почти беззвучно. Один, два, три… На седьмом она почувствовала, что рядом кто-то не спит. Тим лежал с открытыми глазами и слушал.

Она замолчала.

— Не останавливайтесь, — прошептал он. — Помогает.

Марго досчитала до четырнадцати. И обратно. И снова. Где-то на третьем круге дыхание мальчишки стало ровным и глубоким. На пятом круге уснула она сама.

Снаружи, за стеной из еловых лап, река шумела, как шумела здесь тысячу лет. Она несла вниз по течению песок — тот самый песок, который Виктор днём рассматривал на ладони. Песок был чёрным, тяжёлым, с блёстками слюды. Такой песок не приносят реки, которые текут из красных скал. Но об этом пока знал только один человек в лагере, и он молчал.