Глава 6. Обвал

Непогода, которую хижина пастуха помогла нам переждать одну ночь, не отступила утром — она просто сменила тактику, из ревущего ветра превратившись в мелкий, назойливый дождь, который к полудню на высоте перешёл в мокрый снег, липнущий к снаряжению и превращающий каждый шаг по осыпающемуся склону в отдельное упражнение на удержание равновесия.

Мы двигались вдоль узкого карниза, огибающего очередной отрог хребта, — маршрут, который Хольк выбрал после долгого изучения записей Аренсона в поисках любых географических деталей, способных подсказать точное расположение скрытого прохода. Карниз был неширок, но проходим — в сухую погоду. Под дождём, превратившим каждую поверхность в скользкое месиво из грязи и талого снега, он превратился в куда более серьёзное испытание.

Дэрин шёл первым в связке из двух человек — впереди Хольк проверял маршрут, — и именно поэтому оказался ближе всех к участку склона, который начал двигаться без всякого предупреждения.

Звук пришёл раньше визуального сигнала — глухой, нарастающий грохот, который я почувствовала скорее ногами, чем ушами, вибрацию, пробежавшую по камню под ботинками за долю секунды до того, как я осознала, что происходит. Затем Хольк закричал — одно слово, короткое и резкое, — и весь участок склона впереди пришёл в движение.

— Камнепад! Назад!

Я успела отшатнуться к скальной стене, вжимаясь в неё всем телом, когда первые камни пролетели мимо, отскакивая от карниза с звуком, напоминающим артиллерийский обстрел. Юна оказалась рядом со мной секундой позже, вцепившись в выступ скалы обеими руками, а Дэрин…

Дэрин исчез из виду за пеленой пыли и летящих обломков.

— Дэрин! — Мой голос потонул в грохоте, но я всё равно кричала, потому что молчать в такой момент было физически невозможно.

Обвал длился, наверное, секунд десять — целую вечность, если считать её по количеству мыслей, пронёсшихся у меня в голове за это время, — прежде чем грохот стих, сменившись эхом, медленно затихающим среди окружающих пиков, и облаком каменной пыли, оседающей на мокром снегу.

— Дэрин! — снова закричала я, отталкиваясь от скальной стены, как только убедилась, что дальнейших обвалов не последует.

— Здесь! — донёсся ответ, хриплый, но узнаваемый, откуда-то снизу карниза, где раньше не было ничего, кроме отвесного склона.

Мы нашли его в десяти метрах ниже уровня тропы, на узкой каменной полке, которая, по всей видимости, остановила его падение прежде, чем оно превратилось в нечто фатальное. Он лежал, прижимая руку к боку, лицо белое от боли и адреналина одновременно, но в сознании и, судя по тому, как он попытался сесть при нашем приближении, не собирающийся сдаваться без борьбы.

— Не двигайся, — скомандовал Хольк, уже спускаясь к нему по едва заметным выступам скалы с той уверенностью, которую даёт только многолетний опыт спасательных работ в горах. — Что болит?

— Рёбра, — выдавил Дэрин сквозь стиснутые зубы. — И, кажется, лодыжка. Но голова цела, если это вас утешит.

Следующие два часа мы посвятили тому, чтобы вытащить его обратно на тропу — медленно, с максимальной осторожностью, используя верёвки и всю технику страховки, которой Хольк владел с той же непринуждённостью, с какой большинство людей завязывают шнурки. Юна оказывала первую помощь, как только Дэрина уложили на относительно безопасном участке карниза, — плотная повязка на грудную клетку, шина на лодыжку из подручных материалов, — работая с той же сосредоточенностью, с какой раньше настраивала рацию.

— Перелома, кажется, нет, — сказала она наконец, закончив осмотр. — Сильный ушиб рёбер и растяжение связок. Больно, но не критично. При условии, что мы дадим ему время не таскать сорок килограммов на спине следующие несколько дней.

Мы разбили экстренный лагерь прямо там, на относительно ровном участке карниза, куда более узком и неудобном, чем нам хотелось бы, но единственном доступном в радиусе часа ходьбы в любом направлении. Дэрин, несмотря на протесты, был уложен в спальный мешок с максимальным комфортом, который позволяли обстоятельства, и следующие несколько часов прошли в напряжённой тишине — все мы приходили в себя после того, насколько близко подошли к катастрофе, которая могла закончиться куда хуже.

— Это моя вина, — сказала я тихо, сидя рядом с Хольком у крошечного огонька горелки, пока Юна проверяла состояние Дэрина в последний раз перед тем, как он попытался уснуть. — Я торопила темп. Настаивала на маршруте вдоль карниза вместо более безопасного, но долгого обхода.

— Обвал случился бы независимо от выбранного темпа, — сказал Хольк без малейшей попытки смягчить факты ложным утешением, что я оценила больше, чем любые успокаивающие слова. — Склон был нестабилен задолго до нашего появления. Дождь довершил остальное. Это горы, госпожа Вэлд. Здесь не всё в вашей власти, как бы тщательно вы ни планировали маршрут.

— Но решение идти сегодня, несмотря на непогоду, было моим.

— И это решение было разумным на момент принятия, — возразил он. — С учётом графика, с учётом преследующего нас «Нордвейла», с учётом всего, что мы знали на тот момент. Задним числом любое решение выглядит рискованнее, чем казалось заранее. Если вы начнёте винить себя за каждый риск, оправдавшийся не в вашу пользу, вы никогда не примете следующее решение достаточно быстро, чтобы оно имело значение.

Я смотрела на пламя горелки, дрожащее от остаточного ветра, и думала не столько о его словах, сколько о том, как быстро изменилось моё отношение к этому походу за последнюю неделю. Ещё десять дней назад это было интеллектуальной загадкой, академическим азартом человека, привыкшего решать головоломки за письменным столом. Теперь на кону было нечто куда более весомое — не только тайна Аренсона, но и жизни людей, которые доверили мне это путешествие, руководствуясь моей уверенностью, а не собственным исследованием карты.

Дэрин, судя по всему, не спал, несмотря на закрытые глаза, потому что заговорил, не открывая их, тихим, но твёрдым голосом.

— Я не жалею, что пошёл, — сказал он. — На случай, если вы там у костра решаете, стоит ли отправить меня назад с первой попутной группой, которую встретим.

— Ты серьёзно ранен, — сказала я. — Продолжать поход в таком состоянии небезопасно.

— Я умею терпеть боль лучше, чем умею сидеть без дела, зная, что где-то там что-то важное происходит без меня, — ответил он, наконец открыв глаза и глядя на меня с той же прямотой, с какой обычно молчал. — Дайте мне два дня отдыха вместо графика. Если к тому времени не смогу нести груз — тогда поговорим об отправке назад. Но не раньше.

Хольк посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — тем же взглядом, каким оценивал компетентность Гора Эйлена на узком карнизе двумя днями ранее, — и коротко кивнул, как будто это решало вопрос окончательно.

— Два дня, — согласился он. — Не больше. И если рёбра дадут о себе знать хуже, чем сейчас, — решение принимается без обсуждений.

Дэрин кивнул в ответ, удовлетворённый компромиссом, и снова закрыл глаза, на этот раз, судя по всему, действительно пытаясь уснуть.

Я осталась сидеть у горелки ещё какое-то время после того, как остальные разошлись по спальным мешкам, глядя на звёзды, проступившие сквозь редеющие облака, — первые звёзды за несколько дней непогоды, — и чувствуя, как что-то в самом составе нашей маленькой группы изменилось за эти несколько часов кризиса. Не просто доверие к профессионализму друг друга, которое сложилось ещё в первые дни похода, а нечто более глубокое: готовность рисковать друг ради друга, не задавая лишних вопросов, — то самое качество, о котором Хольк, я подозревала, знал куда больше, чем демонстрировал словами, и которое теперь связывало нас крепче, чем любой контракт или профессиональная договорённость.

Где-то за горизонтом, в направлении, откуда мы видели дым чужого костра несколько дней назад, «Нордвейл» продолжал своё движение — без задержек, без обвалов, судя по всему, если верить последнему пойманному Юной радиопереговору. Мысль о том, что они могли быть впереди нас теперь, на два, может, три дня, была неприятной, но она больше не пугала меня так, как пугала бы неделю назад.

Мы найдём этот проход. Не потому что торопимся обогнать конкурентов, а потому что теперь, после дневника Аренсона, после обвала, после того, как каждый из нас поставил на кон нечто личное ради продолжения этого пути, отступить стало решительно невозможным вариантом.