Глава 3. Первый перевал не тот

Первые три дня похода прошли так, как проходят первые три дня любого серьёзного похода: организм ещё не смирился с новой реальностью и протестует по каждому поводу — стёртые ноги, ноющие плечи под лямками рюкзака, лёгкая тошнота от резкой смены высоты, — а разум упрямо продолжает верить, что это временно, что через день-другой тело сдастся и начнёт просто работать, не жалуясь.

Хольк вёл нас по старой скотопрогонной тропе, которая когда-то, судя по остаткам каменных загонов, использовалась пастухами для выгона отар на летние пастбища, но давно заросла и осыпалась в тех местах, где склон становился круче. Дэрин шёл замыкающим, неся на себе больше груза, чем кто-либо из нас имел совести предложить взять на себя, и ни разу за три дня не пожаловался — не из молчаливого героизма, а потому что, кажется, искренне не считал это поводом для разговора.

Юна держала связь с базой каждый вечер, коротко и по делу, а в перерывах методично заносила координаты в свой планшет — не полагаясь на GPS целиком, а перепроверяя его показания старыми добрыми методами ориентирования, которым её, по всей видимости, научил не менее упрямый предшественник, чем Хольк.

К исходу третьего дня мы вышли к развилке, которую я узнала сразу — не потому что бывала здесь раньше, а потому что несколько недель изучала карту достаточно внимательно, чтобы узнать очертания хребтов даже вживую. Отсюда, судя по всем логичным прочтениям карты Аренсона, начинался путь к перевалу — самый очевидный, самый прямой маршрут через седловину, которая на всех остальных, менее детальных картах региона, значилась просто как «проход».

— Отсюда наверх, — сказал Хольк, сверяясь с компасом и с моей копией карты одновременно. — Если ваш картограф рисовал маршруты так же логично, как я предполагаю, перевал должен открыться где-то за тем гребнем.

Подъём занял остаток дня и половину следующего утра — крутой, изматывающий, но не технически сложный, скорее просто долгий урок терпения, который горы преподают каждому, кто решает, что может их обхитрить скоростью. Когда мы наконец вышли на гребень, я поняла, что что-то не так, ещё до того, как смогла сформулировать почему.

Седловина обрывалась вниз не в долину, как должна была по всем правилам географической логики, а в отвесную стену — чистый, гладкий скол камня высотой в добрую сотню метров, без единой видимой трещины, за которую можно было бы зацепиться, без единого намёка на тропу, естественную или проложенную человеком.

— Тупик, — сказал Хольк без особого удивления, будто ожидал именно этого. — Причём тупик не случайный. Посмотрите на скол.

Я подошла ближе, насколько позволяла осторожность на такой высоте, и увидела то, что он имел в виду. Скол был слишком ровным для естественного обвала — не идеально гладким, но с характером излома, который скорее напоминал результат направленного взрыва или обрушения, спровоцированного человеком, чем случайную игру эрозии за тысячи лет.

— Кто-то это обрушил, — сказала я тихо, скорее себе, чем остальным.

— Или что-то, — уточнил Хольк, — но да, я склонен согласиться. Природа обычно работает не так аккуратно.

Дэрин, присевший на камень чуть в стороне, чтобы дать отдых спине под тяжестью рюкзака, поднял голову.

— Если здесь когда-то был проход, а теперь его нет, — сказал он медленно, впервые за три дня произнеся фразу длиннее одного слова, — значит, ваш картограф либо не знал об этом, когда рисовал карту сто лет назад, либо…

— Либо путь, который он не дорисовал, никогда и не проходил здесь, — закончила я за него.

Я достала копию карты и разложила её прямо на камнях гребня, придавив края теми же кружками — только теперь не кофейными, а флягами с водой, — и снова всмотрелась в пустое пятно над обозначением хребта Возничего. Оно располагалось не совсем в этой точке. Чуть севернее, если быть точной, — расхождение, которое на масштабе карты казалось незначительным, но в реальной географии могло означать разницу между этим тупиковым сколом и совершенно другим участком хребта, куда мы ещё даже не поднимались.

— Я ошиблась с прочтением, — призналась я, хотя признавать это вслух было неприятнее, чем я ожидала. — Или, точнее, прочитала карту слишком буквально. Аренсон не отметил здесь ничего специально — потому что здесь никогда и не было того, что он искал.

Хольк присел рядом, изучая карту с тем же вниманием, с каким изучал бы незнакомый узел на верёвке — методично, без спешки, будто ответ обязательно найдётся, если просто смотреть достаточно долго.

— Смещение градусов на пятнадцать к северу, — сказал он наконец, проведя пальцем по контуру хребта. — Судя по расположению рек на его собственной карте, там должен быть ещё один разрыв в местности — более узкий, менее очевидный. Не тот проход, который выбрал бы турист, ищущий кратчайший путь. Тот проход, который выбрал бы человек, не желающий, чтобы его маршрут выглядел как маршрут.

Мы разбили лагерь прямо на гребне тем вечером — не лучшее место для ночёвки с точки зрения ветра, но единственное, откуда открывался достаточный обзор, чтобы Хольк мог в бинокль изучить северное направление при последнем свете дня, прежде чем темнота сделает это бессмысленным.

Сидя у маленького костра — точнее, у горелки, потому что на такой высоте о настоящем костре не могло быть и речи, — я перечитала последнее письмо Аренсона в третий раз за день.

«Есть проход, который местные упорно не хотят обсуждать, хотя охотно рассказывают обо всём остальном на сто миль вокруг».

Проход, о котором не хотят говорить. Не проход, который трудно найти технически, — а проход, который люди сознательно обходят молчанием, как будто одно упоминание могло привлечь к нему нежелательное внимание. Это было не географическое препятствие. Это было нечто ближе к суеверию — или, что меня беспокоило куда сильнее, к осторожности людей, знающих нечто настолько конкретное, что предпочитали держать это знание при себе.

— Завтра утром выдвигаемся на север вдоль гребня, — сказал Хольк, убирая бинокль в чехол. — Обходной путь добавит нам два, может, три дня к графику. Учитывая шесть недель в целом — терпимо, но недёшево.

— У нас нет выбора, — сказала я, глядя на пламя горелки, которое дрожало от ветра, но упрямо не гасло. — Аренсон нарисовал эту дыру не случайно и не здесь. Значит, мы ищем не тупик. Мы ищем то, что он специально не стал рисовать — а это, судя по всему, куда более серьёзная причина, чем обвалившийся скол.

Юна, до этого молчаливо возившаяся с рацией в попытке поймать сигнал базы на такой высоте, подняла голову.

— Кстати, о серьёзных причинах, — сказала она. — Пока ловила частоту, случайно зацепила чужой переговор. Не наш канал, но достаточно близко по диапазону, чтобы разобрать пару слов.

Все трое мы повернулись к ней одновременно.

— Кто-то докладывал о продвижении группы, — продолжила она, — и упомянул хребет Возничего по имени. Голос мужской, не наш. Далеко — сигнал слабый, обрывистый, но факт остаётся фактом: кто-то ещё сейчас, в эту самую ночь, находится в радиусе действия рации где-то в этих горах и разговаривает именно об этом месте.

Я посмотрела на пустое пространство северного направления, теряющееся в темноте за пределами света нашей горелки, и почувствовала, как первоначальная тревога от тупикового скола сменяется чем-то более острым.

«Нордвейл» получил разрешение на следующий месяц. Официально они не должны были находиться здесь ещё как минимум три недели.

Если Юна услышала именно то, что она услышала, кто-то не стал дожидаться официальной даты.