Глава 17. Встреча у последней черты

Ответ на вопрос Мэддокса Хранитель отложил на несколько дней — не из уклончивости, а, как он объяснил, потому что подобные решения в долине никогда не принимались единолично, а требовали совета со старейшинами всего поселения, процесс, требующий времени, которое ни один чужак не мог поторопить, сколько бы срочности он ни чувствовал в собственных обстоятельствах.

Эти дни ожидания превратились для меня в нечто неожиданно ценное — время, проведённое не в напряжённой гонке за очередной подсказкой, а в спокойном, почти созерцательном знакомстве с местом, которое наконец перестало быть абстрактной целью и стало реальным, живым пространством, наполненным собственной повседневной жизнью, независимой от нашего присутствия.

Мэддокс, к моему удивлению, всё чаще оказывался рядом в эти дни — не из стратегического расчёта, а, судя по всему, из искреннего желания разделить процесс осмысления того, что мы оба нашли, с человеком, единственным способным по-настоящему понять масштаб пройденного пути.

— Моя бабушка была бы поражена, узнав, что легенда, которую она рассказывала мне в детстве как красивую сказку, оказалась настолько буквально правдивой, — сказал он однажды вечером, пока мы сидели на берегу речки, наблюдая, как заходящее солнце окрашивает воду в оттенки, невозможные в скудном освещении высокогорья, откуда мы пришли.

— Что вы теперь скажете фонду? — спросила я, вопрос, который давно хотела задать, но откладывала из вежливости.

Он долго молчал, прежде чем ответить, взгляд его был устремлён на воду, а не на меня.

— Не знаю, — признался он наконец с той же честностью, что уже стала между нами привычной. — Формально я обязан предоставить полный отчёт о находке. Но после истории, которую рассказал нам Хранитель, я не уверен, что готов передать координаты этого места людям, чьи приоритеты определяются исключительно балансом прибылей и убытков.

— А если фонд узнает без вашего отчёта? — спросила я. — Кто-то из вашей команды может рассказать, даже случайно.

— Могут, — согласился он мрачно. — Это риск, который я осознаю, но не могу полностью контролировать.

Именно на четвёртый день нашего ожидания риск, о котором мы оба размышляли теоретически, материализовался внезапно и конкретно: один из носильщиков Мэддокса, молодой человек по имени Ворн, исчез из поселения на рассвете вместе с частью снаряжения группы, включая рацию дальнего действия, оставленную у входа в разлом на случай экстренной связи с базой.

— Он собирался передать координаты фонду напрямую, минуя меня, — сказал Мэддокс, его лицо побледнело от ярости и беспокойства одновременно, когда мы обнаружили пропажу этим же утром. — Обещание дополнительного вознаграждения за точные данные, вероятно, оказалось достаточным стимулом.

Хольк и Эйлен, отбросив в сторону последние остатки формальной дистанции между двумя группами, немедленно организовали погоню, зная местность достаточно, чтобы предсказать наиболее вероятный маршрут беглеца через разлом, которым мы все спустились несколько дней назад.

Я осталась в поселении вместе с Хранителем, наблюдая за приготовлениями погони с растущей тревогой, понимая, что судьба всей долины, возможно, висела на волоске от решения одного жадного человека, готового предать доверие, оказанное всей группе Мэддокса.

— Мы предвидели такую возможность, — сказал Хранитель спокойно, наблюдая за поспешными сборами Холька и Эйлена с той же невозмутимостью, с какой встречал нас у границы поля несколько дней назад. — Долина защищена не только тайной маршрута. Есть и другие механизмы, менее очевидные для случайного наблюдателя.

Я не успела спросить, что именно он имеет в виду, прежде чем Хольк и Эйлен вернулись — быстрее, чем я ожидала, учитывая протяжённость разлома, — таща за собой упирающегося, но, судя по всему, невредимого Ворна, чьё лицо выражало смесь страха и полного непонимания случившегося.

— Компас, — сказал Хольк, тяжело дыша от быстрого подъёма. — Как только он оказался достаточно далеко от долины, стрелка начала вращаться беспорядочно, показания стали настолько ненадёжными, что он потерял направление и начал двигаться кругами, пока мы не догнали его в паре километров от разлома.

Хранитель кивнул, будто это объяснение полностью соответствовало его собственному пониманию защитных механизмов долины, хотя не стал вдаваться в подробности того, естественного или иного происхождения была эта аномалия.

— Долина не отпускает знание о себе легко, — сказал он просто. — Особенно тем, кто пытается унести его с намерениями, недостаточно чистыми для честного ухода.

Ворна допросили — не жестоко, но с настойчивостью, не оставляющей места для дальнейшей лжи, — и правда, вскрывшаяся из его сбивчивых объяснений, оказалась хуже первоначальных опасений: связь с рацией дальнего действия он успел установить прежде, чем компас окончательно сбил его с толку, и часть координат, пусть неполных и неточных, уже была передана представителю фонда «Нордвейл», ожидавшему сигнала на внешней базе.

— Значит, они знают приблизительное направление, — сказал Мэддокс мрачно, узнав об этом позже тем же днём. — Возможно, недостаточно для точного повторения нашего маршрута, но достаточно, чтобы организовать собственную экспедицию, вооружённую этим частичным знанием.

Хранитель, выслушав полный отчёт о случившемся, собрал совет старейшин той же ночью — собрание, на которое нас с Мэддоксом, впервые за дни ожидания, наконец пригласили лично, а не оставили ждать решения со стороны.

— Утечка информации меняет обстоятельства, — сказал Хранитель, обращаясь к собравшимся старейшинам, а затем, повернувшись к нам, продолжил уже на понятном для нас языке. — Мы не можем больше полагаться исключительно на секретность маршрута как единственную защиту. Нам нужны союзники за пределами долины — люди, знающие правду и готовые защищать её сознательно, а не полагаться на случайную неосведомлённость внешнего мира.

Он посмотрел на меня, затем на Мэддокса, с выражением, в котором читалось окончательное решение, к которому пришёл совет после дней обсуждения.

— Мы просим вас обоих стать такими союзниками, — сказал он. — Не хранить полное молчание — учитывая случившееся сегодня, это более невозможно как единственная стратегия защиты, — а нести ответственность за то, как и кому будет раскрыта часть истины о нашем существовании, достаточная для того, чтобы отвадить настоящую угрозу коммерческой эксплуатации, не раскрывая при этом точного пути сюда всему миру без разбора.

Мэддокс молчал долго, взвешивая масштаб ответственности, которую ему предлагали принять, — ответственности, которая, я понимала, вступит в прямой конфликт с его формальными обязательствами перед фондом, финансировавшим экспедицию.

— Я не могу гарантировать полный контроль над решениями фонда, — сказал он наконец, честность в его голосе звучала почти болезненно перед лицом такого серьёзного запроса. — Но я могу гарантировать, что сделаю всё в своих силах, чтобы координаты, ведущие сюда, никогда не покинули пределы моего личного контроля, и что любой официальный отчёт, который я предоставлю, будет содержать достаточно данных для научной ценности, но недостаточно для практического повторения маршрута кем-либо, кроме нас самих.

Хранитель кивнул, принимая это как достаточное обязательство, учитывая обстоятельства, а затем повернулся ко мне, ожидая моего собственного ответа на тот же негласный вопрос.

— Я согласна, — сказала я без колебаний, чувствуя, как решение, зревшее во мне последние дни, наконец обретает окончательную форму. — И я предлагаю больше, чем просто молчание с моей стороны. Позвольте мне забрать с собой карту Аренсона — не завершённую, а такой же незаконченной, какой он её оставил, — и официально задокументировать её именно в этом состоянии, как памятник его решению, а не как приглашение для тех, кто придёт после меня с иными намерениями.

Хранитель посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто оценивая искренность этого предложения так же тщательно, как оценивал искренность наших первоначальных намерений у границы поля несколько дней назад.

— Это было бы правильным продолжением того, что начал ваш предшественник, — сказал он наконец. — Дыра в карте, оставленная нетронутой ещё на одно поколение, как приглашение для следующего упрямого исследователя, движимого правильными причинами, а не как открытая дверь для всех подряд.