Правда за столом Совета

Она нашла Рейна в его кабинете поздним утром, одного, склонившегося над бумагами южных пошлин, и по тому, как он поднял взгляд при её появлении, поняла, что он сразу почувствовал: что-то случилось, что-то, для чего не существовало обычных формулировок секретарской речи.

— Юна, что… — начал он, вставая, но она не дала ему договорить.

— Меня зовут не Юна Кресс, — сказала она, и голос, который она держала ровным девять лет, впервые за всё это время предал её на первом же слове. — Меня зовут Изадин Вейн. Я дочь Кассиана Вейна, которого казнили по обвинению в измене девять лет назад — обвинению, сфабрикованному Канцлером Драум, чтобы устранить его голос против торговой сделки с Вирейном и освободить его место в Совете для вашей семьи.

Рейн застыл, и Изадин видела, как за несколько секунд на его лице сменилось не меньше десятка выражений: недоверие, узнавание, потрясение — и, наконец, нечто, что она меньше всего ожидала увидеть в этот момент, — не гнев, обращённый на неё за ложь, а глубокая, почти физическая боль человека, узнавшего, что весь фундамент его благополучия построен на чужой могиле.

— Девять лет, — сказал он тихо, опускаясь обратно в кресло, будто ноги отказались его держать. — Вы служили в моём доме девять недель, зная это. Вы стояли передо мной, зная, чьё кресло я занимаю, зная, что мой отец получил ваш дом ценой жизни вашего…

— Ваш отец не знал правды, — перебила она резко, потому что это было единственное, в чём она была совершенно уверена. — Я узнавала о нём всё, что могла, все эти годы. Он не участвовал в заговоре против моей семьи. Он получил дом и титул как награду за лояльность, ни разу не спросив, откуда взялась эта награда. Это не делает его невиновным полностью — но это делает виновной прежде всего Драум, а не вас и не вашу семью.

— Тогда зачем вам понадобилось моё место? — спросил он, и в вопросе прозвучала настоящая, незащищённая боль. — Зачем девять недель обмана, если ваш враг — Канцлер, а не я?

— Потому что доступ к Совету лежал через ваш дом, — сказала она честно, не смягчая правды, потому что смягчать её сейчас означало бы предать ту искренность, ради которой она вообще пришла к нему сегодня. — Потому что я не знала, друг вы Драум или просто её орудие, когда только приехала в город. И потому что мне понадобилось два месяца, чтобы понять: вы не то и не другое. Вы человек, который ни разу не спросил, откуда взялось его кресло, — но который, узнав правду, поступит с ней правильно.

Мира похищена сегодня утром, — добавила она тише, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала весь день, наконец прорывается наружу. — Драум узнала, кто я. Записка требует, чтобы я покинула город до конца недели, иначе… — она не смогла договорить.

Рейн долго молчал, глядя на неё через стол, заваленный бумагами южных пошлин, которые внезапно показались обоим совершенно ничтожными в сравнении с тем, что происходило между ними в этой комнате. Затем он поднялся, обошёл стол и, остановившись перед ней, сделал то, чего она не ожидала: не отшатнулся, не потребовал времени на раздумья — протянул руку и осторожно взял её ладонь в свою, так же, как на приёме у Кассель, только на этот раз безо всякого притворства.

— Тогда мы вернём вашу няню, — сказал он твёрдо. — А потом, Изадин Вейн, мы вместе положим конец женщине, которая девять лет распоряжалась и вашей жизнью, и моей, ни разу не спросив нашего согласия.